Эпилог

= Даллас =

= Шесть месяцев спустя =

– Говорю в последний раз: даю слово, что Фрэнклин Тэбита Таунсенд никогда в жизни не была одержима. Сколько раз я должна повторять? – Я вовремя останавливаюсь, едва не взмахнув руками, ведь не хочу отвлекать Ромео от дороги. Джаред (и Мэдисон) в тюрьме в ожидании суда, и он пока не нашел ему замену.

Ромео настойчиво утверждает, будто счастлив, что его отравили, поскольку обвинения в покушении на убийство означают, что Мэдисон будет гнить в тюрьме строгого режима, а не в каком-нибудь приятном учреждении с теннисными кортами, шведским массажем и вагю по воскресеньям.

Ромео включает левый поворотник.

– И на голову ее никогда не роняли?

– Насколько мне известно, нет.

– Она в детстве когда-нибудь сдирала и ела свинцовую краску со стен?

– Нет… – Я замолкаю. Никогда не вру Ромео, а поскольку на слух это очень похоже на маленькую Фрэнки… – Да откуда мне знать? Я сама тогда была ребенком.

– Она не будет с нами жить, Печенька. Пусть займет пентхаус в Вашингтоне, но я ни за что не допущу, чтобы этот гремлин расхаживал по дому, в котором я рассчитываю спокойно спать по ночам.

– Ладно. Договорились.

Я откидываюсь на спинку пассажирского сиденья, довольная тем, что он предложил решение, за которое изначально и ратовала Фрэнки. Ромео же говорил, что хочет уничтожить это место. А я не могу представить себе лучшего вестника разрушения, чем Фрэнклин Таунсенд.

– Это всего на несколько месяцев. – Я достаю перекус из бардачка. – Пока папочка не остынет и ее не примут обратно в колледж. – Шеп снова стал папочкой. Пока что.

– Как она могла затопить все общежитие? – Ромео поворачивает направо и выезжает на шоссе от частного аэропорта. – Как такое вообще возможно?

Раз уж я однажды забрызгала потолок хлорофиллом, то не мне судить. На самом деле пятна так и остались между светильниками, как на картине Роршаха. А что до папы, то он слетел с катушек, когда колледж прислал ему счет на двадцать три миллиона долларов за причиненный ущерб. Он взял их из наследства Фрэнки, чтобы преподать ей урок, который она наверняка не усвоит.

– А это важно? – Я закидываю ноги на приборную панель и грызу бисквитные палочки. – Я тоже отчасти виновата.

– Не ты затопила целое здание общежития колледжа посреди недели выпускных экзаменов.

– Да, но именно из-за меня папочка дает Фрэнки так много свободы.

Такова папина версия извинений передо мной. В этом году он предоставил Фрэнки полную свободу, которую никогда не давал мне, а все лишь бы доказать, что он изменился.

И хотя я рада за сестру, все же ужасно боюсь последствий. Уже случился погром в торговой сети, провал во время лыжной прогулки в Швейцарии и почти международное происшествие в Дубае.

Ромео останавливается на светофоре и поворачивается ко мне.

– Или же твой отец мог бы набраться мужества и извиниться перед тобой словами. После этого мы все смогли бы перейти к следующей главе нашей жизни. Той, в которой Фрэнки не выгоняют из дома, чтобы она познала ответственность дорогой ценой.

Я отмахиваюсь от его слов.

– Кстати, о переходе, когда ты наймешь водителя?

Прошло полгода с ареста Джареда, а Ромео до сих пор не закончил проверку биографий новых кандидатов. Справедливости ради, прежний водитель в самом деле пытался его убить. Нельзя винить жертву отравления за скрупулезность.

– Сегодня утром Кара прислала мне результаты проверок.

А. Кара. Единственное, что осталось в жизни Ромео от «Коста Индастриз». Когда он ушел (ладно, был уволен), она тоже ушла. Он наградил ее за преданность солидной прибавкой. Оказывается, торговля акциями дается моему мужу лучше, чем торговля стволами.

Ромео проезжает сквозь железные ворота по подъездной аллее длиной в полкилометра и мимо погрузчика.

– Почему на нашей территории стоит погрузчик? – Я поворачиваю голову, чтобы рассмотреть отвратительную штуковину, мимо которой мы проносимся. – В доме ремонт? Я ничего не ломала перед отъездом. Не в этот раз.

Он хмурится.

– Они должны были уехать вчера вечером. Я доплатил миллион сверху, чтобы они закончили к нашему приезду.

– А о каком объеме работ идет речь? Мы уехали в гастрономический тур всего три месяца назад.

Три месяца блаженства. Мы переезжали из страны в страну, ели все, что могли, – от уличной еды до блюд в ресторанах, отмеченных звездами Мишлен. Ромео не только запомнил все страны из моего списка с нашего свидания в Чапел-Фолз, но к тому же составил гастрономический маршрут по каждой из них. Хорошо, что Ромео временно не работает. Ну ладно, ладно. Он торгует акциями. (Клянется, что это работа. Я верю ему на слово.)

– Я нанял команду, чтобы переделать дом.

У меня едва не отпадает челюсть.

– Весь?

Не посоветовавшись со мной?

Ромео вырубает двигатель перед входной дверью и передает ключи ожидающему Вернону.

Хэтти открывает дверь и хихикает, когда я бросаюсь к ней с объятиями.

– Жду не дождусь, когда ты все увидишь. Это потрясающе.

Я бросаю на Ромео обвиняющий взгляд.

– Неужели все, кроме меня, знали о ремонте?

Хэтти берет меня под руку и ведет к дому.

– Ты растечешься шоколадной лужицей. Это все, о чем ты только…

При виде выражения лица Ромео она замолкает.

– Уйди. – Он вырывает ее руку из моей и кивает в сторону зданий для персонала позади главного дома. – Пока не испортила сюрприз.

– Ладно, ладно.

Слишком поздно. Я уже мчусь к двойным дверям и распахиваю их. Я знаю, что ждет внутри, потому что знаю своего мужа.

Он одержим идеей сделать меня счастливой.

Как я и ожидала, он превратил наш дом в библиотеку. Каждый сантиметр пространства занимают стеллажи высотой от пола до потолка. Гостиную. Коридоры. Кинозал. Даже его кабинет. Ноги несут меня из комнаты в комнату со скоростью света. И хотя я спешу, глаза не упускают ничего. Как он расставил все книги по жанрам, по корешкам, как я и представляла. Ужасы и мистика в кабинете. Книги о путешествиях и кулинарии на кухне. Романтика и эротика в спальне.

Я поворачиваюсь к Ромео, который наконец-то меня нагнал, бросаюсь к нему и осыпаю его лицо поцелуями.

– Спасибо, спасибо, спасибо.

– Я уже жалею, – сообщает он, пока несет меня наверх в нашу спальню. – Книги в душевой наверняка покроются плесенью.

– Я сделаю им гидроизоляцию.

– А те, что в библиотеке, могут загореться.

– Сделаю их жаропрочными.

Он целует меня в кончик носа.

– Все так, как ты хотела?

– Даже лучше.

= Ромео. Год спустя =

Ромео Коста: Перенесем сегодняшнюю встречу. Моя жена почему-то заперлась в читальной комнате с полутора килограммами мороженого с яичным заварным кремом.

Зак Сан: Может, скучает по дому?

Ромео Коста: Может, твой мозг скучает по дому? ОНА И ТАК ДОМА.

Олли фБ: Отвези Дайтону поесть KFC. Она сразу же приободрится.

Ромео Коста: Она из Джорджии, а не из Кентукки, необразованный ты клоун.

Зак Сан: А что, есть какая-то разница?

Олли фБ: KFC – КОРЕЙСКАЯ жареная курица.

Олли фБ: Сам ты необразованный клоун.

Я убираю телефон в карман и широким шагом иду в прежнюю спальню Даллас. В коридор через щель под двойными дверьми доносятся громкие завывания. Моя жена, которая плакала, лишь когда я чуть не умер, рыдает.

– Даллас? – Я ударяю ладонями по дереву. – Открой.

Нет ответа.

– Даллас.

Все равно ничего.

Я колочу сильнее, но ее рыдания заглушают звук удара кулаков.

– Даллас Мэриэнн Коста.

Мерзкая паника спускается по горлу в желудок, словно огромный якорь.

– С тобой все хорошо? Что случилось?

Все равно нет ответа.

– Черт подери, Даллас. Я выбью дверь, если не откроешь сейчас же.

Она не открывает.

Верный своему слову, я поднимаю ногу и бью в дверь, ломая дерево на куски.

Распластавшись на полу в окружении баночек мороженого, Даллас прижимает к груди прозрачный стеклянный короб. Тот самый, в котором хранится четырнадцатая книга о Генри Плоткине. Обычно она держит ее в дальнем конце комнаты рядом с картиной из сушеных лепестков, которую Вернон сделал из того, что осталось от белой розы.

Слезы ручьями текут по щекам Даллас и, отскочив от жемчужного мрамора, соединяются с океаном себе подобных. Ну ладно, все не совсем так. Но ноги будто не в курсе и сами несут меня вперед, едва я вижу три маленькие слезинки, стекающие друг за другом по ее щеке.

Я забираю короб у нее из рук, отставляю его в сторону и сажаю Даллас на колени, расположив ее ноги по сторонам от моих бедер.

– Что случилось, малыш?

– Да.

Чего?

Я заправляю прядь волос ей за ухо.

– Что «да»?

– Именно.

– Даллас, ты говоришь какую-то бессмыслицу.

Как будто только что осознав, что я здесь, она визжит, бросается мне на шею и едва не душит в объятиях.

– Малыш. У нас будет малыш.

– Что?

– Я беременна, Ромео. Беременна.

– Но мы начали попытки всего три недели назад. – Вернее, возобновили. После моего отравления мы с Печенькой решили, что пока не готовы к расширению семьи и хотим еще немного насладиться друг другом, прежде чем посвятить себя кому-то еще.

– Я знаю. Разве это не прекрасно? – Даллас наклоняется и, поглаживая мой член, обращается к нему: – Спасибо тебе за чудесный вклад в эту семью. – Запрокидывает голову и на сей раз говорит в потолок: – Не могу поверить, что они помогли.

Все внутри сводит от ужаса.

– Кто они?

Но уже слишком поздно. Мой личный агент хаоса уже мчится по коридорам в нашу спальню. Я провожу ладонью по лицу, слегка беспокоясь о том, каким суматошным этот дом/библиотека/черт знает что станет через девять месяцев, если ребенок пойдет в мать.

Я все еще ошарашен. Должно быть, это случилось во время нашего шестого медового месяца – повторения парижского. Вскоре шок сменяется приятным волнением. Печенька станет матерью. Я стану отцом.

Через несколько минут я уже разговариваю по фейстайму с Оливером и Заком, который первым мне позвонил. Я хмуро смотрю на Зака.

– Да откуда ты уже знаешь?

– Декейтер звонила поблагодарить мою маму. – Зак сейчас в Корее по делам, чистит зубы в роскошном номере отеля.

– За что?

– Мама отвезла Дэвенпорт в храм за талисманами Гуань Инь. – Увидев пустое выражение моего лица, он добавляет: – За талисманами фертильности.

О, ну конечно.

Оливер, как всегда конструктивный, вступает в разговор:

– Если родится мальчик, назови его Ромео Коста Третий.

– Будь добр, иди в жопу.

– Хорошая мысль. Я уже шестнадцать часов не орудовал своим шлангом. – Он вообще по-английски говорит?

Зак садится на диван, и камера трясется от движения.

– По крайней мере на этот раз мы узнали обо всем в разумные сроки.

– Три секунды – это не разумные сроки, – замечаю я.

Друзья пропускают мои слова мимо ушей, все еще злясь из-за того, что случилось несколько месяцев назад.

Собственно, Зак сразу переходит к сути.

– А есть причина тому, что мы узнали о смерти твоего отца из шестичасовых новостей?

– Она не представляла должного интереса для девятичасового выпуска.

Оливер чешет висок.

– Зак, тебя никогда не беспокоило, что Ромео – социопат?

– Я не социопат. – Почему я вообще сейчас разговариваю с ними, вместо того чтобы быть со своей беременной женой? О. Точно. Потому что слышу, как они с Хэтти рыдают внизу, и знаю, что приближаться к ней будет безопасно не раньше, чем через десять минут.

– Спорно. – Зак кладет телефон и бросает электрическую зубную щетку в стеклянный стаканчик. – Помнишь, что ты сказал, когда мы пришли выразить соболезнования?

– Да я даже цвет твоих волос помню с трудом.

– «Что ж. Где-то теряешь, где-то находишь». – Он подражает мне вплоть до тембра голоса. – «А я только что нашел. Где мои поздравления?»

– Я имел в виду, что не помешало бы сказать: «Я рад за тебя».

Как бы там ни было, ради Даллас я был снисходителен к Старшему при его жизни. Бросил свой план мести. Хватит и этого великодушия. Даже Морган получила разрешение вернуться в Америку. Насколько я знаю, она теперь живет в общине в Аппалачах.

Оливер склоняет голову набок.

– А когда я помру, ты произнесешь траурную речь? Мне нужен тот, кто настолько бесчувственный, что сможет формулировать слова после моей смерти. Все остальные не смогут, потому что от горя будут разрываться.

– Ты хотел сказать «отрываться». – Зак гасит свет в своем номере. Позади него открывается потрясающий вид на башню Намсан. – Сто процентов состоится вечеринка.

Для меня это служит сигналом положить трубку. Я нажимаю «отбой», решив, что у Даллас было достаточно времени, чтобы закончить все свои дела с Хэтти. Когда я захожу в нашу спальню, она сидит в море ярко-желтой бумаги. Засовывает руку под матрас и достает оттуда все больше и больше. Бумажки все вылетают, как носовые платки у клоуна, и конца им не видно.

Даллас поднимает одну к свету, будто купюру, которую ей нужно проверить на подлинность.

– Должно быть, эти крохи сработали сразу, как я ими обзавелась. Может, даже перестарались. А вдруг у нас будет двойня? Или тройня?

Я прислоняюсь к двери и просто наблюдаю, как живет моя жена.

Громко. Хаотично. Беззастенчиво.

Именно так и должна цвести любимая женщина.

Словно роза весной.