Глава 24. Даша

Светло. Яркий свет.

Очень яркий.

Больно глазам.

Губы сухие, такие сухие, что не могу их разлепить… Слегка повернула голову — капельница. Болит голова, перед глазами — черные мушки.

Я в больнице?

Мама сидит рядом с кроватью на стуле, веки опущены — лицо осунулось, под глазами тени…

Я попыталась что-то сказать — не получилось, но мама встрепенулась.

— Дашка, очнулась! — мама бросилась ко мне, — Лежи, не двигайся, сейчас я тебе воды дам.

Мама подносит к моим губам стакан с трубочкой:

— Попей немного. Я сейчас доктора позову, ты не шевелись, пожалуйста. Я быстро!

Смешная! Как будто я могу шевелиться, даже если очень постараюсь. Руки и ноги, будто налиты свинцом.

Что со мной?

— Мам, — с трудом шепчу, — Не уходи.

— Я на секунду! — Мама срывается с места и возвращается вместе с докторшей в тесном халате. Докторша молодая, но глаза у нее усталые.

— Очнулась? — невесело улыбается докторша, я читаю на бейджике, прицепленному к кармашку халата — “Вероника Степановна”, — Вот и славно. — Вероника берет меня за руку и нащупывает пульс, — Сейчас капельницу заменят, а ты, Даша, постарайся немного поесть. Тебе еще понадобятся силы, да… — она вздыхает и выходит из палаты.

— Мам, объясни, что случилось-то? — пытаюсь я поймать мамин взгляд.

— Даш, пневмония. Тяжелая. И с сердцем не важно. — мама поправляет мне подушку, стараясь не смотреть мне в глаза, — Хорошо, что тогда соседка шла мимо, когда тебе плохо стало около такси… И таксист очень хорошим человеком оказался, он тебя в квартиру отнес, скорую вызвали… Повезло, в общем.

— Мам, как так пневмония? У меня и температуры высокой не было, и кашель не сильный?

— Ты же врач, знаешь ведь, что так бывает? — мама погладила меня по голове, — А ты видела, какую я елочку тебе принесла? — она кивает на подоконник, где стоит маленькая елочка, мигая разноцветными огоньками.

— Я что тут до нового года останусь? — мои губы дрожат.

— Дашенька, до нового года два дня осталось, — вздыхает мама, — Придется потерпеть, милая, куда деваться?

— А дома я не могу болеть? — мама вытирает мне слезы.

— Нет, пока домой нельзя. — твердо говорит мама, — Но это ненадолго, обещаю.

— Дааа, — шмыгаю я, — Как ты можешь обещать!

— Сейчас ты выпьешь бульон, — мама открывает термос, — И начнешь выздоравливать. Куриный бульон — это такая штука, что от него сразу силы появляются.

— Мам, мне не пять лет, — ворчу я, — Ты творожок не забыла принести? От него кости крепче будут.

— Не забыла. — смеется мама, — Шутишь, значит дело точно на поправку пойдет! А еще у меня тут мандарины. Смотри какие красивые! Съешь хоть дольку?

— Хорошо. — вздыхаю я, — И еще попить дай, пожалуйста. Очень в горле сохнет.

Мама собралась домой, поохав, что я плохо поела и совсем исхудала.

— Мам, — слабо сопротивлялась я, — Ты тоже не особо пышешь здоровьем, езжай уже отдохни, со мной все хорошо. Позвонишь мне позже… Нормально все со мной, а тебе завтра на работу. Иди, мам, все хорошо, правда!

— Ладно, — поцеловала меня мама, — Ты тоже отдыхай. Я попросила сестричку, чтобы заглядывала к тебе почаще. И, если будет плохо, то не стесняйся, зови. Поняла?

— Конечно. — кивнула я, — Я ж не маленькая.

— Ты хуже, чем маленькая, — усмехнулась мама, — Маленькая ты была послушной, а теперь… — мама вздохнула, махнула мне рукой и ушла.

После мамы в палате остался легкий аромат Гермеса, оранжевые мандарины на тумбочке и кашемировый палантин, который мама накинула мне на плечи. Я вздохнула, положила палантин, пахнущий мамой, под щеку и прикрыла глаза. Было как-то тревожно, хотя казалось бы, что страшного в пневмонии? Сейчас это довольно легко лечится антибиотиками — утешала я себя. Не дрейфь, Дашка, прорвемся.

— Даша? — прохладная ладонь легла на мой лоб, — Ты как, малышка?

— Вы? — выдохнула я, — Откуда вы узнали, что я здесь?

— Мама твоя сказала. — Казанцев присел на корточки рядом с кроватью, — Как же ты сумела так разболеться? Говорил же тебе, что нужно витамины принимать.

— Я принимала, — шепчу я и глажу его волосы, они мягкие и чуть влажные, а еще от него пахнет мятой и снегом, — Снег идет?

— Метет вовсю, — улыбается он и целует меня в висок, — Разбушевалась зима.

— А я тут валяюююсь, — пожаловалась я.

— Ничего, теперь я прослежу, чтобы тебя побыстрее лечили.

— Мама сказала, что до праздника не выпишут, — вздохнула я, — А я домой хочу.

— Ладно, потерпи. — Казанцев обнял меня за плечи и шепнул, — А хочешь, я тут с тобой новый год встречу?

— А можно разве? — удивилась я, — Разрешат?

— Мне?! — поднял брови Казанцев, — Ты покажи мне того человека, кто сможет мне что-нибудь запретить!

— Тогда хочу. — всхлипнула я, — Мне страшно одной, без тебя…

— Не бойся, я с тобой. — Казанцев чуть сжал мои пальцы, — Я рядом — значит все будет хорошо, веришь?

— Верю, — прошептала я, но мне все равно страшно. Очень страшно…

Он вытирал слезы, бежавшие по моим щекам и что-то тихо шептал…

И мне так хотелось верить, что все будет хорошо!

Так хотелось…