Десять подвигов Ивана

Слёзы градом льются, я растираю их вместе с тушью, которую так экономила. Тушь заканчивается, а я водички добавлю, спицей по стеночкам баночки поскребу, и ещё хватает. Даже жалко, что придётся опять краситься. Всё чаще меня мысль посещает, что было бы экономней не наводить марафет и не покупать модные вещи. Я, конечно, мечтаю о принце на белом коне…

Он спешно вылетает ко мне из прилегающего коридора. Виновник всех моих бед. Я поворачиваюсь к нему задом и продолжаю подметать осколки фужеров с пола.

— Они вычтут мне из зарплаты всю эту посуду. Хорошо, что вино уцелело, говорят, оно французское стоит неимоверно, — жалостливо говорю я, и не сдерживаюсь, опять реву.

— Не плачь, из моей зарплаты вычтут, — тихо отвечает кареглазый. — Меня на работу приняли, обещали через десять дней аванс.

Это успокоило. Значит, можно не беспокоиться о неплановых тратах. Я подхожу к подоконнику, там лежит хлеб, на пол он не упал, сразу улетел сюда. Оторваю кусочек и пробую. Вкусно, как!

— Может, и соль сметёшь в кулёчек, — троллит он.

— Видно, голодом не сидел, — я беру хлеб подмышку и направляюсь ближе к своей мастерской. Рабочий день никто не отменял.

— Иван, — он подаёт меня руку, и я думаю, пожимать или нет. Он мне нравится, но не заладился день у меня.

— Кристина, — стараюсь хлеб не выронить.

— Раз ты моя единственная знакомая, выручай. Жить мне негде. Можно, я у тебя поживу десять дней до аванса, потом квартиру сниму и съеду.

— У меня места нет!

— Я на полу посплю, — расплывается он в улыбке. — Если откажешь, я попрошусь здесь пожить у сторожей, там вроде есть комната…

— В той комнате для жизни нет ничего, — возмущаюсь я. — У меня просто… А вдруг ты маньяк?

— Нет, маньяков на работу сюда не берут.

Он отворачивается и начинает смеяться. На его красивом лице отображается неподдельное удовольствие.

— И? Что смешного? — не понимаю я.

— Попал я, — пытается взять себя в руки. — Так как, пустишь? Кормить себя сам буду. Через десять дней заплачу.

— Не надо платить. Я подумаю, — я тащусь в мастерскую, чувствуя его пристальный взгляд на своей фигуре.

О нём я не думаю. Девушки в мастерской щиплют хлеб, лежащий на моём верстаке, а я не спешно приступаю к работе. Наушники в уши и вперёд.

Доделываю работу самой последней. Егор Алексеевич, что выдаёт и собирает золото, терпеливо меня ждёт. Взвешивает изделия, кусочки, стружку и золотую пыль. Говорит мне потери. У меня всегда минимальные, я очень аккуратно работаю. Поэтому мне доверяют высокую девятьсот пятьдесят восьмую пробу золота.

В раздевалке уже никого нет. От хлеба пучит живот, натёртые ноги не хотят в полусапожки на каблуке. Насильно заставляю себя одеть обувь. Стону от боли, иду на выход. Вот ведь день неудачный! С утра не задался.

На улице опять холодно, ещё и темно. Чуть не упала прямо на выходе. Меня поддержал мужчина в кожаной куртке со спортивной сумкой через плечо. Смотрю на него и не сразу узнаю.

— А, это ты, — выдаю разочаровано.

— Подумала? Можно, немного у тебя пожить? — спрашивает Иван.

Я с тоской смотрю на будку охраны. Если его взяли на работу, то добрые охранники пустят переночевать. Но там ни кровати нормальной, ни холодильника. А Ваня красивый. Нормальное оправдание нашла я своему поступку.

— Пошли, — вздохнула я и аккуратно пошла по скользкой дорожке.

Иван взял меня за руку, и стало, как-то надёжно передвигаться в темноте по льду. Мы прошли парк и вышли к остановке. Молчали. Он держал меня за локоть, я не смотрела на него.

В автобусе, я искала место, но пришлось стоять. Ноги ужасно болели, и когда мы вышли, Иван спросил:

— Ты морщишься, что болит?

— Ноги натёрла.

Я ахаю, когда он подхватывает меня на руки.

— Ты что? — смеюсь, хватаясь за его шею, чтобы не упасть. — Я тяжёлая.

— И сколько в тебе веса, тяжёлая?

— Сорок девять килограмм.

— Сто сорок девять — это тяжёлая, — улыбается, идёт вперёд. — Адрес говори.

Мне приятно, что он так поступает. Страшно от того, что это может оказаться уловкой, и я буду изнасилована или соблазнена в эту ночь. И больно от своего одиночества.

Иван не отпускает меня и на лестнице, поднимается на третий этаж, где приседает, чтобы я могла открыть замок. Торжественно несёт меня по длинному коридору общежития, оглядываясь на кухню, огибая детей на велосипедах и выставленный хлам.

Мы заходим в мою комнату. У меня уютно и всё есть. Только готовить приходится на кухню ходить, а так малюсенькая прихожая с вешалкой, тут же холодильник и уголок, куда влезла душевая кабинка с унитазом. Арка с полками, через неё попадаешь в комнатку, где раскладной диван, столик с двумя стульями и шкаф купе во всю стену. Есть панель телевизора. Большое окно, за которым светятся огни спального района. И освещение комнаты фантастическое, малике лампы встроенные в потолок кругами, соединяет светящаяся изогнутая полоса. Очень красиво.

Иван скидывает на ходу туфли и проносит меня в комнату, усаживает на диван и приклоняет передо мной колено, словно, собирается делать предложение руки и сердца. Его руки сдирают с меня обувь, и я стону от боли.

— Колготки снимай, а то насмерть прилипнут к ранам.

Я покорно снимаю колготки. Успокаивает то, что он не смотрит, как я это делаю, а хмурит чёрные брови на мои ступни, с которых действительно с трудом отдирается капрон. А дальше происходит что-то совершенно непонятное. Парень берёт мою ногу в свои ладони и начинает раны зализывать. Хочу сказать, что йод в аптечке, но теряю дар речи.

Он оставляет мою ногу в покое, когда на ней не остаётся ни крови, ни раны. И боль покидает меня.

— Я много ем, — предупреждает Иван, заглядывая в мой пустой холодильник, там банка йогурта на завтрак. Парень выкладывает на полки нарезку, из мяса, огромный кусок сыра, гигантский кусок сливочного масла, две банки сгущёнки. На полку рядом с холодильником выкладывает кофе, консервы всех видов и три буханки пшеничного хлеба.

Из сумки появляется сменное бельё и спортивный костюм с кроссовками. Бесцеремонно открывает шкаф-купе и закидывает свою одежду туда. Мешочек с бритвенными принадлежностями относит в санузел, в который с трудом влезает.

— Если можно я буду спать с тобой на диване, а не на коврике в прихожей.

— Будешь приставать? — оживаю я.

— А надо? — усмехается.

— Нет, — осматриваю свои ноги, они полностью здоровы.

— Тогда не буду. Ты во сколько ложишься?

— Рано.

Я забираю свои домашние вещи из шкафа, иду в душевую, там переодеваюсь. А когда возвращаюсь, диван разложен и застелен.

— Ужинать будешь? — спрашивает Иван, сидя за столом. Смотрит в свой телефон, ждёт, когда вскипит чайник.

— Нет, — я забираюсь к стенке и отворачиваюсь от нежданного сожителя. Мой телефон звонит. На экране отображается фотография пожилой пары. Это мои родители. Приходится сменить позу, чтобы на фоне стены отвечать им. — Привет!

Они звонят мне всегда вдвоём раз в три дня. Хочу свести наше общение до раза в неделю, не получается. Заглядывают в экран и замечают разные вещи.

— Здравствуй, милая! Как твои дела? У тебя глазки красные. Ты плакала?

— Привет мам, привет, пап. Нет, я просто спать уже ложусь.

Отключается чайник, Иван наливает в чашку кипяток, растягивая струю на полтора метра от стола.

— А что за звуки?

— Телевизор работает, — вру я и, конечно же, краснею.

— Как работа? Ты надумала поступать? — интересуется папа

— Может, замуж выйдешь и детей родишь? — тут же перебивает мама.

— И замуж и высшее получу, всё вместе, — улыбаюсь, измучено, не люблю с ними разговаривать на эти темы.

— А парень есть на примете?

Опять краснею, но в этот раз не буду врать:

— Есть. Принц на белом коне. Через десять дней получит аванс и сделает мне предложение.

— Я так и знала, что она больше не девственница.

Замечаю довольную физиономию Ивана, который щурится в мою сторону.

— У меня всё хорошо, у моей девственности тоже. Мы пошли спать.

— Спокойной ночи, рады были тебя увидеть. В следующий раз покажи нам своего принца.

— Через десять дней, — обещаю я и отключаю звонок.

— У меня десять дней, чтобы доказать тебе, что я действительно твой принц на белом коне.

В комнате приятный запах кофе, просто обалденный, непозволительная роскошь для меня последние два месяца.

— Будешь совершать подвиги? — спрашиваю, любуясь им.

— Да, десять подвигов Ивана. Как тебе?

Он начинает расстёгивать пуговицы на своей рубахе, и я опять отворачиваюсь. Проваливаюсь в сон почти мгновенно, от блаженного счастья.