42
Полина
Я просыпаюсь в мокром поту. Встаю, прислушиваюсь к радио-няне: тихо. Смотрю на часы – пять утра. Поднимаюсь с постели, надеваю линзы, брюки, рубашку, выхожу в коридор и бреду в ванную.
В доме тихо.
Я вспоминаю те дни, когда бродила здесь с огромным животом, мечтая, что скоро обниму своего сына. Вспоминаю, как пекла печенье, как сидела в саду под раскидистой яблоней, как читала книги и старалась не думать о том, что ношу ребёнка, не зная, кто его отец.
Мне было до такой степени стыдно перед Виком, перед собой и перед всеми, кто нас окружал, что моя беременность и не могла протекать нормально. Я словно носила в себе бомбу с часовым механизмом. Представляла, как мой сын родится, и Вик всё поймёт.
Они с Марком слишком разные, чтобы можно было хоть чуточку сомневаться. Я думала, что Воскресенский вышвырнет меня с младенцем из дома сразу, как увидит его.
Я встаю под струи воды и закрываю глаза.
Вспоминаю роды. Тот момент, когда мне показали моего ребёнка. В маленьком, красном, заплывшем комочке трудно было не узнать черты Загорского: я сразу узнала. И его нос, и губы. И только потом, в палате, когда отёчность с лица Ярика сошла, я поняла, что черты Марка ещё не так очевидны. Мой сын был похож и на меня, и на тысячи других младенцев: губки бантиком, светлые волосы, пока ещё светлые глазки.
Я отметала в тот момент любые мысли о своей обречённости. Старалась не думать о том, что спустя год их схожесть с Загорским станет для всех очевидной, а спустя десяток лет – несомненной. Стоило мне только подумать о той блондинке, которую я застала в его квартире, как понимание того, что я ему не нужна, выходило на первый план.
Я делаю воду горячее и вспоминаю тот момент, когда Вик в первый и последний раз посмотрел на ребёнка.
Трудно сейчас сказать, понял он, или нет. Скорее всего, не понял. Но я тогда выдохнула. Эгоистично, подло, облегченно выдохнула, радуясь тому, что повешу на шею супруга чужого малыша. Мне тогда трудно было соображать трезво, я просто искала очередную отсрочку для приближающейся беды.
Я выхожу из ванной, бросаю взгляд в зеркало.
Шрам на груди напоминает о пуле, которую всадил в меня отец моего ребёнка. Я кутаюсь в полотенце и думаю о том, что моё разоблачение уже не за горами. Нужно действовать, нужно хвататься за любую возможность, нужно бежать.
- Марк Григорьевич! – Останавливаю я Загорского, когда он спускается в столовую, чтобы выпить кофе перед поездкой в офис.
- Да? – Оборачивается он.
- Доброе утро. – Выдавливаю я, прижимая его сына к груди.
- Доброе. – Мужчина тянет руки и забирает у меня Ярослава. – Кто это тут у нас?
Он кружит его, щекочет носом, целует ручки, и малыш издаёт бурлящие, визгливые звуки. Меня буквально парализует от этого зрелища. Ощущение такое, будто Ярослав залез в клетку с тигром, и зверь вылизывает его, раздумывая, не съесть ли мальца на завтрак.
- Что вы хотели? – Отвлекается Марк.
- Мы можем сегодня поехать в парк? – Спрашиваю я, набравшись смелости. – Погода чудесная. Говорят, в парке будет детская программа. Конечно, нам ещё рано для таких мероприятий, но длительная прогулка, яркие краски, атмосфера – это ведь всё развитие для мальчика, вы же понимаете?
Он хмурится. Плохой знак. У меня сводит запястья, кончики пальцев жжёт под его проницательным взглядом.
Наконец, Загорский бросает взгляд в окно и говорит:
- Погода сегодня действительно замечательная. Тепло и солнечно. – Пожимает плечами. – Пожалуй, да, стоит съездить. – Одаривает меня полуулыбкой. – Дела подождут, съезжу-ка я с вами.
- О… - Вежливо улыбаюсь я, пытаясь скрыть за улыбкой досаду. – Это прекрасно.
Мой план затеряться в толпе и сбежать от охранников проваливается с треском.
- Вы уже завтракали? – Интересуется у меня Загорский.
- Да, час назад. – Отвечаю я.
- Ну, ладно. – Кажется, огорчается он, но тут же его глаза вспыхивают надеждой: - Может, просто кофе? Со мной за компанию?
- Нет, спасибо. – Отказываюсь я, принимая из его рук малыша. – Мы тогда пока пойдём, переоденемся и соберём сумку со всем необходимым.
- Отлично. – Улыбается Марк, подаётся вперёд, давит на нос моего сына, как на кнопку, и говорит: - Пип!
Ярослав радостно взвизгивает.
- Пи-и-ипип! – Повторяет Загорский.
Ярик заливается наивным детским восторгом, а я не отвожу от чудовища своих глаз.
- По-о-оп! – Снова жмёт на «кнопку» Марк. И расплывшись в улыбке от реакции мальчика, тоже хохочет. – Пи-пип-по-бо-боооп! – Играет он голосом, нажимая на нос Ярослава несколько раз.
Ребёнок подпрыгивает в моих руках, ярко реагируя на эту игру, а Загорский смотрит на него с обожанием.
У меня мурашки бегут по коже от этого зрелища. Оно… оно какое-то неправильное. И чувства, которые я испытываю, глядя на них, неправильные тоже. Мне так плохо и так хорошо, что на глаза наворачиваются слёзы.
- Ладно, мы пойдём. – Хрипло говорю я. – Ваш кофе остынет.
- Да. – Кивает Марк, возвращая лицу серьёзность.
Одёргивает ворот рубашки и удаляется в столовую.
Мне приходится продышаться, чтобы прийти в себя.
Через час мы уже гуляем по парку. Марк толкает коляску, я иду рядом. Солнце искрится бронзой на его смуглой коже и ярко вспыхивает белизной на ровных зубах, когда он улыбается. Загорский красив как чёрт, и все встречные девушки задерживают на нём свои взгляды, но смотрит он только на макушку сына. Изредка наклоняется и говорит ему:
- А вот там лошадки, а это клоун. – Показывает вдаль. - Гляди, Яра, а там сладкая вата, тебе её пока нельзя.
«Почти семейная идиллия», - думаю я.
Если бы не двое шагающих рядом с нами охранников, и не моя чёрная ненависть к убийце моего мужа, то нас можно было бы счесть за счастливую семейную пару, мирно прогуливающуюся по парку средь бела дня.
- Ему не жарко? – Интересуется Марк, останавливаясь и поправляя капюшон комбинезончика Ярослава.
- Погода обманчива. – Напоминаю я. – На солнце кажется, что тепло, но стоит дунуть ветру…
- Вам, наверное, тяжело без очков? У вас ведь плохое зрение, да? – Спрашивает Загорский, выпрямляясь.
- Что… Ой. – Меня вдруг резко окатывает тревогой: забыла сегодня утром надеть очки. – Я забыла их дома… - Оправдываюсь я.
Мне кажется, что моё лицо начинает покрываться пятнами.
Очки не только часть моего нового образа, позволяющая изменить внешность, но и часть моего прикрытия. Человеку с плохим зрением явно неуютно было бы прогуливаться без очков, и он бы сразу ощутил дискомфорт от восприятия окружающей картины. Всё вокруг было бы размытым, а я, идиотка, даже не заметила, что забыла их дома…
Я судорожно начинаю придумывать ответ, но меня вдруг спасает чей-то голос.
- Марк? – Этот голос женский.
Мы оборачиваемся, но не сразу понимаем, кому он принадлежит, потому что охранник успевает преградить дорогу.
- Марк! – Повторяет незнакомка.
- Всё нормально, Семён, отойди. – Говорит Загорский.
И я вижу, как меняется его лицо. Оно становится каменным, холодным, настороженным. Пальцы Марка добела впиваются в ручки коляски.
- Марк… - Делает вперёд шаг пожилая женщина, едва охранник отходит в сторону.
Я молчу, Загорский тоже.
Незнакомка по очереди окидывает взглядом его, затем меня, а потом останавливается на ребёнке. Её брови медленно ползут вверх, рот удивленно приоткрывается.
- Здравствуй, мама. – Хрипло говорит Марк.
- Марк, а это...? – Вопрос замирает на её губах.
- Софья Андреевна, побудьте с Ярославом. – Просит Загорский, разворачивая коляску ко мне лицом.
- Конечно… - Киваю я и сажусь на корточки перед сыном.
- Давай отойдём, - просит он женщину, которую только что назвал мамой.
Указывает рукой в сторону, но так и не касается её локтя, словно боится обжечься.
- Марк, но… этот ребёнок, это… - бормочет женщина, не отрывая взгляда от моего сына. – Он твой? У тебя родился…
Я беру погремушку, показываю малышу, но в этот момент тоже смотрю лишь на неё: на её лицо с глубокими, сухими морщинами, на неопрятную одежду, на пожелтевший синяк под глазом и спутанные волосы с проседью.
Они очень похожи с Марком.
Я узнаю его глаза, его губы. Всё такое же, только без присущей мужчинам жёсткости в чертах. А ещё женщина выглядит очень усталой, даже замученной. И рядом с холёным, статным сыном смотрится убогой старушкой.
- Давай отойдём, пожалуйста. – Просит он, наконец, отважившись коснуться её плеча.
И женщина смотрит на его руку, как на ядовитую змею.
- Я не могу до тебя дозвониться. – Упрекает она.
- Я знаю. – Отвечает он, пытаясь развернуть её так, чтобы она перестала смотреть на внука. – Я поставил блокировку на твой номер.
- Но почему?..
- Не спрашивай, ты и так знаешь.
- Но я… но мы… - она всплескивает руками. – Посмотри, как ты живёшь! У тебя всё есть! У тебя жена, ребёнок, которых ты скрываешь от нас! Мы ведь… мы твои родители!
Загорский бросает на нас растерянный, горький взгляд и снова вонзается глазами в лицо матери. У него вид загнанного в ловушку, раненного зверя.
- Всё, что я вам должен был, как родителям, я вам уже вернул.
- Но тех денег было недостаточно! – Женщина буквально вцепляется пальцами в лацкан его дорогого пиджака. – Посмотри, как ты живёшь, у тебя же всё есть! Тебе жалко для матери?!
- Мне жалко для него! – Грубо говорит он и срывает с себя её руки.
Женщина отшатывается назад, смотрит на него с разочарованием.
- Он – твой отец. – Скрипит она, точно старый табурет. Снова тянет к нему руки. – Ты же знаешь, он болен. Он может умереть… - По её щекам скатываются слёзы. – Он сам не придёт и никогда не попросит.
- Я перечислил полмиллиона ему на лекарства, мам. Полмиллиона! – Рычит Загорский, хватая её за запястья. – Куда ушли эти деньги? Скажи мне! Скажи!
- Маркуша, ты же его знаешь… - Пищит она, кривя лицо.
- Знаю. Поэтому и проверил всё до копейки. – На его лице отображается нечеловеческая боль. – Он два месяца пропивал деньги, которые я перевёл ему на лечение, мама! Пока он ссался под себя, ты была нужна ему. Зачем? Чтобы попрошайничать у меня. Как только ему стало легче, он снова вернулся к своей прежней жизни. Бухло и шлюхи, бухло и шлюхи, мама. А ещё тумаки, которые он щедро раздаёт тебе в благодарность за твою верность, да? – Загорский рывком притягивает мать к себе и склоняется над её лицом. – Что это? А? Что это на твоём лице? За что он тебе опять вмазал? За твою покорность, за холодный ужин, а, может, просто за то, что ты дышишь, а?!
- Прекрати… - корчится она.
- Я тебе сто раз говорил! – Продолжает Марк, краснея от злости. – Я умолял тебя уйти от него, но ты продолжала бегать за ним, подтирать ему задницу, подставлять другую щёку после каждого удара! – Он переходит на шёпот. – Тебе было плевать на всех. На своего сына плевать. Потому, что этот старый козёл для тебя единственный свет в окне. – Марк качает головой. – Он будет убивать тебя, а ты будешь улыбаться и говорить, какой он хороший, мама. Ты святая великомученица? Да? А я вот нет. – Он отпускает её руки. – И денег больше никаких не дам. Пусть сдохнет, он заслужил. Может, ты хоть выдохнешь и заживёшь, наконец, спокойно!
Женщина молчит секунду, а затем с размаху влепляет ему пощёчину.
- Не зря он считает тебя ничтожеством! – Цедит она, оглядывая его с ненавистью. – Ты как сыр в масле катаешься, тебе что, денег жалко для отца, который столько всего для тебя сделал?!
Загорский усмехается и медленно качает головой.
- Мне тебя жалко, - и, подумав, добавляет: - Мама.
- Ты бессовестный, - плачет она.
Я вдруг понимаю, что женщина пьяна. Её покачивает.
- А отцу спасибо скажи. – Говорит Марк, делая шаг в сторону. – Он действительно много сделал для меня. Научил выживать.
Он отходит от неё, и она бросается за ним:
- Марк! Маркуша, сынок! – Но между ними встаёт охранник. – Ах, ты, подонок! – Визжит она, потрясая кулаком. - Неблагодарный щенок!
- Идёмте. – Загорский берёт коляску и уводит нас дальше по аллее.
Крики и брань продолжают раздаваться в спину.
- Простите за эту сцену. – Тихо произносит чудовище.
- Ничего страшного. – Выдыхаю я.
Мы идём по парку, и я не могу думать ни о чём другом, кроме судьбы Загорского. Чудовищами не рождаются, ими нас делает жизнь. И мне впервые становится его жаль.
После прогулки я усыпляю Ярослава. Останавливаюсь у окна в детской и смотрю, как во двор въезжает тонированная иномарка Ирины. Охранники пропускают её, и машина следует прямо в гараж. Я перекладываю ребёнка в кроватку и долго обдумываю: что будет, если спуститься в гараж, сесть в её машину и выехать? Пожалуй, никто и не заметит, что за рулём другой человек. Нас с сыном выпустят, и мы помчимся навстречу свободе.
Что если…
- Ты кормила сегодня малого? – Отвлекает меня от мыслей шёпот Анны.
- Да. – Киваю я.
- Я составляю список покупок, - хмурится женщина, - мне показалось, что он хуже стал кушать, смесь будто совсем не убыла.
- Да, возможно, у него хуже стал аппетит, - я пожимаю плечами, - может, из-за смены няни? Думаю, это нормально, и скоро всё наладится.
- Ага. – Кивает она и делает пометки в блокноте.
Через час Ирина и Марк на разных машинах покидают усадьбу. Наш день продолжается: мы играем, гуляем, кушаем – при всех на кухне и втихаря в моей бывшей спальне. А когда день подходит к концу, я укладываю Ярика спать, кладу радио-няню в карман, накидываю кофту и выхожу во двор.
Прохладный воздух приятно холодит щёки. Я иду в сад, Граф бежит за мной. Мы прогуливаемся под яблонями, затем возвращаемся к веранде. Я сажусь на верхнюю ступеньку, пёс садится рядом. Кладу на него голову, и мы вместе смотрим на тёмное небо.
Несколько дней без сигарет, а мне совсем не хочется курить – удивительно.
- Вы, наверное, замёрзли. – Голос Загорского заставляет меня вздрогнуть.
- Ой, - оборачиваюсь я, - не заметила, как вы вернулись.
- Ещё час назад. – Говорит мужчина, накидывая на мои плечи свой пиджак.
Пёс начинает кружить вокруг него волчком, а я понимаю, что тону в тепле ткани и в терпком запахе Марка, пропитавшем пиджак насквозь.
- Ярослав… - начинаю я.
У меня кружится голова.
- Я к нему заходил. – Обрывает меня Загорский. Он садится рядом и упирает локти в колени. – Спит.
- Да. – Отвожу взгляд.
- Ещё раз простите, что испортил вам сегодня прогулку.
- Вы не испортили. – Произношу я, понимая, что моё тело каждой клеточкой тянется сейчас к нему. – Мне жаль её. Вашу маму.
Наши плечи соприкасаются, и моё сердце начинает стучать отчаянно. Ненависть, тлеющая внутри, обжигающая внутренности, куда-то на миг испаряется, а место ей уступает ощущение всепоглощающей, концентрированной нежности. Такой, что способна отогреть собой даже огромный ледник.
- Это её выбор. – Печально говорит Марк.
Я поворачиваюсь. Он выглядит безнадежно потерянным. Он – всё ещё тот мальчишка, который пытался защитить мать от побоев отца, он всё ещё тот подросток, который ищет в себе силы противостоять несправедливости жизни.
- Вы всё правильно сделали. – Зачем-то шепчу я.
Он тоже поворачивается и долго-долго смотрит на меня. А мне впервые не страшно, что он разглядит во мне Полину. Мне плевать, кого он там разглядит, мне так нужно сейчас его тепло, что аж всё тело судорогой сводит.
- Вы – чудо. – Виновато произносит Загорский.
И вина его будто в том, что он никогда не сможет дать мне того, что я хочу.
- Вовсе нет. – Едва слышно отвечаю я.
И вдруг он наклоняется и прижимает к моему рту свои губы – жадно, отчаянно. И впивается пальцами в щёку так больно, будто пытается удержать меня над пропастью. А я сначала необратимо тону в этих чувствах, а затем с трудом отрываю губы, хрипло вздыхаю и смотрю на него.
«Меня не надо держать. Я не твоя. Это не Я».
- Простите… - Шепчу я.
Вскакиваю, скидываю с себя его пиджак и убегаю в дом.