46

Полина

Я иду, ускоряя шаг. Ярослав открывает глаза и внимательно смотрит на меня. Мне нечего ему сказать, я и сама не знаю, что делаю, и куда иду. Я не была готова к такому развитию событий.

Где-то в вышине ухает птица. Ветер шумит в верхушках сосен, а я иду, выдыхая боль и вдыхая смолистый запах хвои.

Какого черта? Ну, зачем он всё это сказал? Почему я поверила?

У меня ни сумки, ни одежды.

Всё осталось там.

Я – никто, и меня не существует. Ни денег, ни работы, ни документов. Я уношу сына из дома Загорского и ухожу в никуда. Я бреду, точно в тумане по узкой дороге, бреду, чтобы узнать ответы на все вопросы, которые мучили меня все эти месяцы.

- Слава богу! – Выбегает мне навстречу из машины Александр Фёдорович. – Я чуть с ума не сошёл, пока тебя ждал!

Я останавливаюсь и внимательно смотрю на него.

- Ты плакала? Что случилось? Где Загорский?

Я перевожу взгляд на машину, спрятавшуюся среди деревьев на обочине, затем на его лицо.

- Что такое, Полина? – Он смотрит на меня.

Этому мужчине и дела нет до моего ребёнка. Он даже не взглянул на него ни разу.

- Это Ярослав, познакомься. – Говорю я.

- Привет. – Теряется дядя Саша, заглядывая в лицо мальчику.

- Наш с Марком сын. – Добавляю я, следя за его реакцией.

Александр Фёдорович внимательно смотрит на меня, затем снова на ребёнка, и снова на меня.

- Но вы и так догадывались, правда? – Усмехаюсь я. – Вы видели, что происходит между нами, поэтому не удивлены.

- Это всё неважно, Полина. – Мужчина бросает взгляд на часы. – Может, поедем? Нужно торопиться.

- Боишься, что он нас поймает? – Улыбаюсь я. – Что тогда с тобой будет, дядь Саш, а?

- Тогда нам обоим не поздоровится, - нервничает он.

- Это так. – Киваю я. – Но что он сделает с тобой? Ведь он же убийца, да? – Я вижу, как бегают его зрачки. – Или нет?

- Да. – Неуверенно кивает дядя Саша.

- Я полгода мучилась с молокоотсосом, Александр Фёдорович. Я делала всё, чтобы сохранить молоко для своего сына, а ты всё это время знал, что я могу быть рядом со своим ребёнком, не опасаясь за свою жизнь. Ты знал, но молчал. Почему?!

Мужчина бледнеет, мотает головой, а затем тянет ко мне руки, но я делаю два шага назад.

- Почему?! – Кричу я.

Ярик вздрагивает и начинает хныкать. Я прижимаю его к своей груди.

- Это был мой единственный шанс уберечь тебя от них двоих. – Растерянно говорит Александр Фёдорович. – Ни мой племянник, ни этот зверь Загорский – они не были тебя достойны, не понимали, какая ты. Я просто… просто хотел…

- Поэтому ты решил обмануть меня? Решил оставить меня себе?! – Тяжело дышу я.

Да этот человек настолько безумен, что его не остановил ни страх перед Марком, ни необходимость врать мне, ни опасность того, что его разоблачат ещё на этапе подкупа работников морга и подмены тел. Да он просто болен, тронут на всю голову!

- Полечка, - он снова тянет руки, а я уворачиваюсь. – Поля, ты не понимаешь. Я ведь поехал тогда спасти Вика и тебя. Знал, что те люди хотят сделать. Подъехал, побежал к обрыву, увидел людей Загорского, а потом подошёл к краю и увидел тебя лежащей на земле на скользком уступе. Пока они суетились, всё заволокло дымом, я спустился и вытащил тебя. Я ведь просто знал, что этот негодяй никогда тебя просто так не отпустит, понял, что нельзя говорить ему, что другого шанса у меня не будет…

- Ты отнял у меня полгода жизни, - я больше не скрываю от него звучащих в моём голосе слёз. – Полгода жизни! И моего сына!

- Я думал, так будет лучше! – Он тянет ко мне дрожащие руки. – Я ведь люблю тебя, Полечка! Люблю так, как никто не любил. Давай уедем? Позволь мне искупить мою вину! Позволь…

- Ты никого не любишь, Александр Фёдорович. – Мотаю головой я. – Никого! Тебе столько лет, а встретить старость не с кем, вот и всё. Я-то думала, что ты мне помогал, а ты просто эгоист…

- Полечка!

Я останавливаю его жестом.

- Тебе лучше исчезнуть немедленно. – Горько усмехаюсь я. – Загорский всё знает. Если он доберётся до тебя, то тебя ждёт участь тех киллеров, которые расправились с Виком. Ты ведь видел, что он с ними сделал, да? – Я качаю головой. – Он сказал, что ты был там.

Мужчина дрожит, а я показываю кивком головы на машину. Пусть бежит, пусть уезжает, пусть берёт остатки денег Загорского и всю жизнь прячется по углам, как крыса, и ждёт возмездия.

Я смачно плюю ему под ноги и ухожу.

- Поля! – С досады кричит он.

- Забудь меня. – Отвечаю я.

Его не нужно уговаривать.

Он садится в машину и ударяет по газам. Автомобиль со свистом проносится мимо нас.

Я кашляю, глотая пыль, и опускаю взгляд на сына. Он хнычет. Чувствует моё напряжение, надувает губки и собирается расплакаться. Я и сама больше не могу терпеть, из моих глаз потоком льются слёзы, но я улыбаюсь. Он – мой свет, моё дыхание, он – вся моя жизнь.

- Ну, не плачь. – Говорю я, взяв его удобнее и прижав к груди. – Не плачь.

Я не знаю, куда иду и зачем.

Мне хочется уйти от самой себя. Хочется всё исправить.

Меня с головой затапливает чувством вины и отчаянием.

Ярослав делает обиженный всхлип, а затем хныкает громче. И громче.

Я продолжаю идти вдоль дороги, приближаясь к тому месту, где оборвалась жизнь Вика.

- Пожалуйста, не плачь. – Прошу я. - Я и сама не знаю, что нам дальше делать.

Почему-то слёзы такие горячие, что обжигают кожу.

Я всё это время ненавидела Загорского, представляла, как убью его, что даже забыла о том, как сильно его люблю.

Люблю это чудовище. Резкое, грубое, искреннее даже в самых обидных своих словах и поступках. Моё чудовище… Не хочу, но люблю…

Ярослав уже заливается криком, а я беспомощно покачиваю его,  подхожу к краю обрыва и осторожно опускаю взгляд вниз. Очень высоко. Далеко внизу бежит, извиваясь река.

Я представляю, как всё это было в тот день. В темноте. Я даже вижу тот уступ, на краю которого могло болтаться моё тело. Представляю, как Александр Фёдорович добрался туда, спустившись по тропинке правее. Понимаю, что Загорский был прав: он не мог видеть меня с этой точки. Если он бросился вниз отсюда, если стал спускаться с того места, где я стою, то просто не заметил меня, выпавшую при падении и отброшенную в сторону.

Я отшатываюсь назад от края обрыва и зажмуриваюсь. В висках снова гудят глухие звуки выстрелов. Они как щелчки пальцев – раз, и отняли жизнь, раз, и отняли жизнь. По моим щекам бегут слёзы, Ярик надрывается от крика, а я только вижу чёрное рыло пистолета, направленное мне в лицо. Щёлк…

И чьи-то руки вдруг обнимают мою спину.

Щёлк…

И моё сердце перестаёт биться.

Меня трясёт от рыданий, но это слёзы облегчения.

Я оборачиваюсь, и теперь мы с Яриком оба тонем в его объятиях.

- Я здесь, я с тобой. – Шепчет Марк, целуя моё лицо.

Он смешивает свои поцелуи с моими солёными слезами, касается губами каждого сантиметра кожи на моём лице. Целует щёки, нос, лоб, губы.

Загорский шёл за мной весь этот путь от дома. Александр Фёдорович был прав: Марк ни за что бы меня не отпустил.

Даже Ярослав успокаивается.

Ему уютно в этом коконе между нами. Он шарит ручкой по лицу отца, и Марк улыбается ему в ответ. Теперь я плачу оттого, что понимаю, как сильно боюсь их обоих потерять ещё раз.

Загорский поддевает пальцем мой подбородок и заставляет посмотреть ему в лицо. Он стирает мои слезы ладонью и прижимается лбом к моему лбу.

- Я так по тебе скучал. – Шепчет он мне в губы.

Даже не передать, как это звучит. Даже лучше его «люблю». Просто окрыляет, вдыхает в меня жизнь.

Марк обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

Я плачу и смеюсь, стараясь не раздавить в объятиях нашего сына. Льну к груди Загорского и щедро орошаю слезами его рубашку.

- Очень скучал. – Повторяет Марк. – Каждый божий день, каждую минуту.

Между нами больше нет препятствий.

В объятиях этого мужчины так тепло и хорошо, что горе, которое заполняло меня изнутри, рассыпается, уступая место всепоглощающей любви.

Я больше не хочу его отталкивать. Я ему верю, я хочу быть с ним. Я так сильно его люблю, что хочу родить еще парочку детей, так сильно похожих на него.

Я стискиваю его руками, а он поддерживает на весу нашего сына. Мы стоим на краю обрыва, и Марк горячо целует меня в макушку.

Какой же дурочкой я была, думая, что он не узнает меня. Какой же наивной была, когда думала, что смогу его убить!

Мы целуемся, и моё сердце трепыхается в груди от радости. Целуемся так сильно и так долго, что даже губы начинают неметь. Мы отстраняемся друг от друга только тогда, когда я начинаю смеяться, потому что Ярик успешно осваивает расстёгивание пуговиц на моей рубашке и добирается до выреза топа. Приходится взять его удобнее и приложить к груди. Вё правильно – обед должен быть по расписанию.

ЭПИЛОГ

Марк

Я не знаю, существует ли любовь с первого взгляда, но в тот момент, когда я встретил Полину, меня торкнуло. Это считается? Меня так садануло по затылку, что из глаз полетели искры. Может, это и была любовь, но я понял это не сразу.

Я был закрыт от любых проявлений чувств. Я боялся их и отрицал с такой силой, что сам верил, будто не способен чувствовать. Мне хотелось уберечь себя от того, что было в прошлом. Скрыться от любви под толстой коркой брони, чтобы больше никогда не испытывать боль. Но это хрупкая девчонка меня оттуда выцарапала.

Всё изменилось в тот момент, когда я впервые поцеловал её. Это не было поцелуем в привычном понимании этого слова. Это не было тем, чем мы занимаемся с ней теперь каждый день. В том поцелуе не было нежности и ласки, не было страсти. Я налетел на неё, как на стену, грыз, царапал, кусал и получал в ответ тумаки.

Вообще, во всём, что касалось этих отношений, я шёл от противного и тыкался, точно слепой котёнок, с удивлением всякий раз обнаруживая в себе всё новые и новые проявления человеческого.

Я поцеловал Полину, и мне захотелось большего. Чтобы её глаза смотрели только на меня, чтобы мысли были обо мне, чтобы её тело желало только меня. Но больше всего я хотел её сердце, потому что уже тогда понимал: её любовь излечит меня. Любовь излечивает вообще от всего. Она даже из чудовища может сделать вполне нормального человека.

- Анна Сергеевна, - прошу я, отдавая домработнице сына.

- Марк Григорьевич, вам придётся приплачивать мне! – Ворчит она, усаживая Ярослава в коляску.

Я вижу улыбку на её лице. Всё она понимает.

- С этим не будет проблем. – Киваю я, открывая для неё дверь.

Женщина выкатывает коляску на веранду.

- И за то, что я пса вашего развлекаю. – Хмурится она, с удовольствием наклоняясь и поглаживая по спинке подбежавшего Графа.

- Конечно-конечно! – Подмигиваю я и радостно закрываю дверь.

Пусть погуляют.

Перешагивая через две ступени, взлетаю на второй этаж.

- Спровадил? – Хохочет жена.

- С трудом! – Отчитываюсь я, на ходу расстегивая рубашку.

- Наконец-то!

Полинка приближается и помогает мне справиться с пуговицами. У неё тоже терпения не хватает, она дёргает за петли и лихорадочно срывает рубашку с моих плеч. Тянет вниз мои брюки и трусы.

- Похоже, нам нужна няня. – Смеюсь я, целуя её.

Жена нетерпеливо впивается губами в мои губы, играет своим языком с моим языком, дразнится.

- Ах, так! – Я швыряю её на кровать и падаю сверху.

Придавливаю её весом своего тела.

- Как грубо! – Смеётся она, покусывая мои губы.

Я веду ладонями по её бедрам, поднимаю подол платья и с удивлением обнаруживаю, что она уже без белья.

- Значит, ты приготовилась…

- Чтобы не терять зря время, - хихикает она, кусая меня за подбородок.

- Плохая девочка. – Шепчу я, задыхаясь.

Я лежу на ней так, что стоит мне сделать хоть одно движение, и я окажусь внутри.

- Очень плохая!

Глаза Полины вызывающе блестят, она выгибается и трётся об меня так, что терпеть становится всё сложнее.

- Любишь же ты издеваться. – Хрипло говорит она.

Её ногти нетерпеливо впиваются в мои ягодицы.

Чем дольше я над ней издеваюсь, тем сильнее нарастает моё собственное желание, и она это понимает. Её взгляд смеётся надо мной.

- А к чёрту. – Говорю я и вхожу в неё сразу глубоко и до предела.

- О… - изгибаются её губы.

Она ловит ртом воздух и крепко обвивает меня ногами.

Я замираю, а через несколько секунд начинаю осторожно раскачиваться. Медленно, очень медленно. Мы почти не двигаемся, но её руки мечутся по моей спине.

- Садист, - стонет Полина, закатывая глаза.

Подставляет шею для поцелуя, и я медленно веду по ней губами.

Делаю один глубокий толчок и снова возвращаюсь в неспешный ритм. Наши губы сливаются в неистовом поцелуе, от которого все ощущения становятся острее и невыносимее. Но самое главное наше единение – во взглядах. В них страсть, нежность, доверие, преданность, свет. Мы наполняем друг друга любовью до самых краёв.

Через минуту Полина напрягает ноги и начинает дрожать. Я усиливаю темп и стискиваю её сильнее. Вижу, как она задыхается, как кусает губы и шепчет:

- Твою мать, господи!..

Как некультурно. Ай-яй-яй.

Я притягиваю её к себе и вбираю всем телом её дрожь.

Она бьётся в моих объятиях и выкрикивает моё имя. Я собираю солёный пот с её кожи и внимательно слежу за тем, как меняется её лицо – от удивления к блаженству. Нет, ничто не может изменить её, никакие операции и шрамы. Она – всё та же Полина, она моя женщина, и это навсегда.

Жена кончает, утыкаясь лицом мне в шею, а я придерживаю её за бёдра, испытывая неземное наслаждение.

Полина улыбается, и я понимаю, что ради этой её улыбки я и живу.

***

Полина

- Я убью каждого, кто мне хоть ещё раз скажет, чтобы я успокоился, ясно?! – Обращается он к врачу.

Медик бросает на него недовольный взгляд и возвращается к работе.

- Я рожаю, Загорский! – Рычу я, впиваясь пальцами в его руку. – Ты можешь заткнуться хотя бы на минуточку?!

- Да, милая. – Нехотя выдыхает он.

- В последний раз потужимся. – Спокойно говорит врач.

- А-а-а-а-а! – Из моего пересохшего горла рвётся крик.

Я тужусь, на моём лице, лопаются, кажется, все возможные сосуды. Перед глазами сверкают искры, и что-то разрывает меня изнутри, но голос мужа возвращает меня к реальности.

- Всё хорошо. – Как-то не очень уверенно говорит он. – Я с тобой…

И разом становится так легко, так хорошо, что я на выдохе открываю глаза.

Марк всё ещё сжимает мою руку, но его взгляд направлен куда-то в сторону. Загорский кажется растерянным. От его напряжения не осталось и следа. Он внимательно следит за тем, как врач принимает на руки нашего ребёнка.

- Поздравляю, папаша, у вас девочка! – Ухмыляется тот.

- Девочка… - как во сне повторяет за ним Марк. Хлопает ресницами, затем поворачивается ко мне. – У нас девочка…

Его глаза сияют, и большего мне не надо. Я смеюсь от счастья, а он наклоняется и целует меня во влажный лоб.

- Девочка… - повторяет он блаженно.

М-да, чудовище теперь совсем не узнать.

Конец!