Глава 48

Тея

– Я попала в больницу с травмами после…– сглатываю и не заканчиваю. И так все понятно. – Через день ко мне прямо в реанимацию пришел отец Степана. Никого не пускают, а его, не родственника даже, пустили. С охраной, которая встала у двери, всем своим видом показывая, что у меня только один выход: согласиться с тем, что мне предложит Киреев-старший. Отец Степана собирался баллотироваться в депутаты, а скандал, если бы я написала заявление на Киреева-младшего, здорово помешал бы его карьере. В общем, это был добровольно-принудительный договор, от которого я не имела права отказаться, – грустно усмехаюсь, обнимая себя за плечи.

Давид так и сидит чуть поодаль, опираясь локтями о колени, и смотрит на меня пронзительным, тяжелым взглядом. Он что-то обдумывает что-то решает в этот момент для себя. И его мысли мне явно не понравятся, но у меня нет никаких сил остановить Хакимова.

– Мразь. Какой отец, таков и сын.

– Не без этого, да. Отец Степана перевел мне на счет приличную сумму денег и подарил машину сына. Таким образом он его наказал – папаша знал, что сынок без ума от тачки, и лишил ее, отдав той, кому он сломал жизнь. Цинично, грубо, но он считал, что ловит двух зайцев: воспитывает сына и извиняется передо мной за сломанную психику и полученные травмы. Мне ничего не оставалось, как согласиться. Потому что выбора другого не было. Папаша Степана стер все данные о том, что я была десять дней в больнице. И в своей излюбленной манере дал понять, что ни одна живая душа не должна узнать о том, что случилось, и что я вообще знакома с семейством Киреевых.

Вздрагиваю и вскидываю голову, потому что Давид с силой методично впечатывает кулак в пол, повторяя:

– Сука! Сука! Сука!

Осторожно стекаю на пол и обнимаю Хакимова за плечи, прижимаясь всем телом. Знаю, ему, как и мне, нужно пережить эти эмоции, всю ту ситуацию, но вдвоем сделать это легче, чем по отдельности. Тем более, мы уже пробовали, и у нас ничего не получилось.

– Я помню, что ты приходила ко мне… – голос Давида неживой, глухой, как будто все эмоции разом умерли. Он обнимает меня в ответ, с его разбитых костяшек стекает кровь, но он не обращает на это внимания, поглаживая меня по предплечью.

– Да, сразу после больницы, как только выписали. Думала, что хоть ты меня поддержишь…

– Но я отдал приказ тебя не пропускать. Боялся. Себя боялся, что придушу за то, что сделала. За то, что, как я думал, под другого легла ради финансового благополучия. Или что хуже, чтобы потом с ним остаться, потому что у него нет проблем и денег полные карманы…Идиотом был! Не подумал, не включил разум…Твою верность и любовь как должное воспринимал. Получается, не ценил тебя совсем… Виноват, что связался с ублюдком и фактически привел эту сволочь в наш дом. А еще боялся, что увижу тебя, а ты потом во снах ко мне будешь являться…

– И что, – губы трогает грустная несмелая улыбка, – совсем не приходила? За все семь лет?

– Если бы, – я не вижу, но чувствую, что Хакимов усмехается. – поначалу едва ли не каждую ночь являлась. Потом реже. Через пару лет – раз в две недели, потом – раз в пару месяцев. Ничего не говорила. Просто стояла и с укором смотрела. Плакала. А недавно, прямо накануне нашей встречи в офисе, перестала.

Обнимаю Давида сильнее, зная, что следующие слова ему не понравятся.

– Я тогда решила дать шанс Захару.

Воцаряется давящая тишина. Мне даже кажется, что Хакимов в привычной ему манере взорвется, устраивая скандал. Он даже напрягается всем телом, и я отчаянно желаю стать меньше ростом, исчезнуть, испариться, только бы не попасть под волну его гнева.

Но босс и тут удивляет. Он лишь на мгновение сжимает мое предплечье и грозно выпаливает:

– Пусть не тратит время и не надеется на что-то. Я больше не отпущу тебя, Тея. – И резко меняет тему, показывая, что тема закрыта. – Ты сказала «…хоть ты меня поддержишь»…Что ты имела в виду?

Втягиваю губы и прикусываю их изнутри, настолько сильно не хочу вспоминать тот эпизод через несколько дней после произошедшего. Он такой же болезненный, как и сам факт того, что сотворил со мной Киреев.

Не хочу рассказывать. Болит.

Но лучше пластырь с раны рвать резко и быстро, так ведь?..

– В первый же день, когда меня перевели из реанимации в палату, я позвонила маме. У нас никогда не было теплых и доверительных отношений. Но я думала, что она же мама, сама женщина. Должна мен понять. Хоть как-то поддержать. Я позвонила ей и попросила приехать. Рассказала все, как есть. А она, когда я замолчала и ждала, что мама меня обнимет и пожалеет, подарит немного своего тепла, лишь вздернула бровь и спросила: «Ну, и чего ты сопли развела? Случилось и случилось. В конце концов, ты осталась в шоколаде, получив солидную компенсацию. И на твоем месте я бы присмотрелась к этому Кирееву. Ты определенно ему понравилась, раз он решился на такое. А у твоего Давида проблемы. А со Степаном, глядишь, и горя бы не знала».

Хакимов стонет, как будто испытывает невероятную боль. Как будто сейчас в его душе творится та же мясорубка, что и в моей.

– Как? – глухой вопрос, который Давид буквально проталкивает через горло. – Как ты справилась? Пережила это?

– Я не пережила, Давид, – утыкаюсь в его плечо в поисках поддержки, тяжело дыша. Все же столько откровений за один вечер для меня слишком. Еще тяжело. Еще болит. Ничего не забыто. Хакимов тонко чувствует мое состояние и бережно гладит меня по волосам, невесомо целуя там, куда может дотянуться. – Потому что ты же видел, что со мной бывает, если на пути встречается какой-то триггер, или что-то напоминает о событиях из прошлого. Я до сих пор на таблетках. И, думаю, это навсегда…

– Нет, девочка, – Давид буквально рычит, снова напрягаясь всем телом. – Ты больше не будешь пить лекарства. Я найду способ, врачей, что угодно, но мы справимся со всем этим дерьмом в твоей голове. Вместе.

– Спасибо, – его слова снова заставляют мои глаза увлажниться, и поток последних признаний о прошлом лавиной прорывается из меня. – Для меня было так важно это услышать. Потому что…я не могла жить в том, привычном для себя мире. Забрала документы из меда и перевелась на юрфак. В этом, кстати, мне помогли деньги Киреева, которые я не хотела брать и думала, как бы вернуть их хозяину. Но я заплатила немного декану, оплатила оставшиеся годы учебы, а остальное отдала на благотворительность. Я состригла волосы и перекрасила их в темный цвет, чтобы даже в зеркале на меня смотрела другая Тея. Чтобы мое отражение не напоминало мне о прошлом…А потом первый срыв. Чертова любимая машина Степана стояла на парковке и изо дня в день напоминала о произошедшем. Хотела ее продать, но я же ненормальная. Я придумала кое-что получше. И…пошла учиться на права. Старалась, была самой усердной ученицей, и сдала экзамены с первого раза. И в первый же день после получения прав, села за руль, разогналась, но…не смогла. Затормозила перед отбойником в самый последний момент. Тогда же рядом со мной остановился парень, и мы…просто говорили. Ни о чем и обо всем. Илья здорово помог мне тогда, сам того не понимая. Он научил меня любить скорость. Научил ловить кайф от адреналина и чувствовать себя свободной от прошлого, забыть о нем. Пусть и ненадолго.

– Почему вы тогда не вместе? – грубый и злой голос Хакимова вызывает у меня улыбку. Он ревнует. По прошествии семи лет все еще ревнует меня к постороннему мужчине, хотя знает, что не имеет права.

– Потому что после того, как Киреев сломал меня, не получилось подпустить к себе ни одного мужчину. Я просто не могла ни с кем – сразу перед глазами Степан, и то, как он заносит руку…А с тобой могу, Давид. Только с тобой и могу забыться. Почувствовать себя желанной и привлекательной.

К моему удивлению, Давид вскакивает на ноги, запуская пальцы в волосы. Мечется по кухне, как зверь в клетке, не зная, куда себя деть.

– Не только Степан…Я тоже тебя сломал, девочка, – Хакимов наконец смотрит на меня, и его лицо искажает гримаса боли и обреченности. Ненависти к самому себе. – Своими словами, поступками. Даже тогда, в кабинете, я назвал тебя шлюхой…Хотя ты не заслужила этого ни разу! Ты всегда была и будешь моей невинной и чистой девочкой…

– Давид, – шепчу, пошатываясь, но все же поднимаясь на ноги. Протягиваю руки: – Иди ко мне. Пожалуйста.

Но неожиданно он медленно качает головой и отступает в сторону коридора.

– Куда ты?

– Прости, Тея. Мне нужно побыть одному. Переварить все. Понять и принять. Обдумать, что делать дальше.

– Жить. Переступить и жить.

Снова медленно качает головой.

– Дай мне немного времени, хорошо?

– Давид, послушай…Не уходи…

– Немного времени, – повторяет с нажимом. – Я вернусь к тебе, я обещаю.

Он буквально выскакивает за дверь, а я кулем прислоняюсь к стене в поисках опоры. Бреду в спальню, к кровати, но ноги сами несут меня к окну.

Давид выскакивает из подъезда, опирается о капот машины, тяжело дыша. Опускает голову, его плечи напряжены.

– Сука! Сука! Блять! – каждое ругательство сопровождается ударом кулака по капоту. Даже с высоты своих окон я вижу, что после каждого соприкосновения с металлом на нем остаются разводы крови.

Я бы хотела быть рядом, чтобы мы вместе справились с этой бедой, длящейся с нами семь лет, но все, на что меня хватает: вернуться в постель, свернуться клубочком, обняв себя, и вдыхать аромат Хакимова, сохранившийся на его подушке. Одинокая слезинка скатывается по щеке, но я настолько опустошена, что у меня нет сил, чтобы поднять руку и ее стереть.

Давид ушел, не дослушав меня, а я так и не успела рассказать ему самого главного…