Глава 11

Влад раздевается, а мое тело дрожью бьет. От предвкушения, от страха, от желания… Боже, как я соскучилась по нему! Запрещала себе вспоминать то время, что вместе провели, но сколько ночей он мне снился — не счесть.

Именно поэтому я не бегу, я остаюсь с ним. Здесь, и сейчас.

— Меня достали эти игры, Вера. Ты сама предложила себя, — брюки Влад откидывает в сторону, а следом и белье, — так что хватит. Из этой комнаты ты не выйдешь.

Голос злой, как и обычно. Пугает и возбуждает одновременно — мне всегда нравилось во Владе именно это: с ним я по краю ходила, по лезвию ножа. Это как гладить тигра, зажмурившись от страха: наслаждаться густой шерстью, по которой ладонь скользит, и ждать, что руку откусит.

Или убьет.

— Я не бегу, только… выключи свет, пожалуйста, — свет в этой спальне безжалостный, но, может, Влад не заметил эту чертову растяжку на моем животе?

— Нет, — он подошел вплотную, опалил жаром своего тела, а я еще сильнее задрожала. — Я скучал по тебе, и хочу видеть. Я хочу видеть всю тебя. И себя в тебе, Вера, моя Вера…

Будто от холода трясусь, только мне жарко. Я в лихорадке от этой чертовой мании, горю в адском пламени и, должно быть, погибну в нем. Но мне плевать, плевать…

Сильные руки опрокинули меня на кровать, и снова страх победил желание. Забилась под ним, ведь если сейчас решусь — то все, обратной дороги не будет. Говорят, что второй раз нельзя войти в одну реку… можно, думаю, только выйти из нее будет невозможно.

— Влад…

— Молчи, — он зашептал мне на ухо, придавив меня своим телом, и кровать прогнулась под нами. — Нам будет хорошо, тебе понравится. Обещаю, Вера, я не сделаю тебе больно, верь мне.

Верь мне…

Разве я могу верить и доверять? Да и сама я так и не сказала правду, а ведь Влад должен знать. И я расскажу, обязательно расскажу, хотя мне больно будет от ненависти. Мне легче, если он меня винить будет, а не маму, память о которой кровавыми пятнами вымажется и грязью.

Но я должна сказать ему!

— Влад, — выгнула шею, подставляя ее под жесткие поцелуи, метящие меня, — подожди, мне всего пара секунд нужна…

— Я же сказал тебе замолчать.

— Не смей так со мной разговаривать! — ударила его в плечи, но внимание не привлекла, он и не почувствовал, скорее всего. Вместо этого рот мне заткнул поцелуем, накрыл мои губы своими сухими, горячими губами.

Целовал? Нет, пожирал, скорее. Без капли нежности — голая страсть, похоть и дикий голод. То, чем Влад одержим, и я тоже, плавилась под ним, и руками обхватила, теснее прижимая к себе. Языком ласкает, почти насилует, и когда горячая ладонь спускается по моему животу, скользит вниз, я смиряюсь окончательно — он победил, а я проиграла, если это была игра.

— Я убить тебя готов, — прошептал бездумно, разорвав поцелуй, а пальцами складки раздвинул, обжигая своим прикосновением.

— За что? — приподняла бедра, наслаждаюсь этой пыткой, навстречу которой я изгибалась. Пальцы Влада то гладили, то зажимали клитор, а я воздухом давилась, и всхлипами.

— За то, что с другим была. Трахалась, ребенка от него родила, сбежала от меня, — ответил, и его пальцы выскользнули из меня, а рука на шее сомкнулась, горло сдавливая. — Ты должна была быть только моей!

Я — извращенка, должно быть, но в этот момент я на грани оргазма. Мне дико страшно от его одержимости, но она же и заводит, и стон из самого нутра вырывается — громкий, зовущий.

— Я только твоя, только твоя, — прошептала сдавленно, и решилась: — Я тебя люблю, Влад, и делай что хочешь, и если скажешь сейчас, что я вру — я тебя убью!

Воздуха не хватает, но я не вырываюсь, не сопротивляюсь — страх пьянит, хотя не стоит доверять этому мужчине. Доверилась однажды, и потеряла всю свою жизнь. Хотя, ту жизнь стоило потерять, она не стоила ничего.

Воздух наполняет легкие, я жадно дышу, а Влад шире раздвигает мои бедра, и резко заполняет собой. Растягивает мою плоть, и я обвиваю его ногами, руками, собой, чтобы чувствовать всем своим существом этого ненормального подонка, которого так сильно люблю.

— Я делаю то, что хочу, — прошептал, и толкнулся до конца. — А ты чего хочешь?

— Тебя, — Влад огладил пальцами мой сосок, и я всхлипнула. — Чтобы ты любил меня, — еще один мягкий толчок. — Чтобы не останавливался, — более резкое движение членом, и я двигаюсь ему навстречу.

Слова закончились, мысли тоже. Влад застонал в унисон со мной, и стал вбиваться быстрее, разливая жар внизу живота. Тела соприкасаются, грудь ноет, скучает по его губам, и мне мало, мне чертовски мало. Я не сказала, но я тоже хочу всего его без остатка, чтобы лишь я составляла весь его мир. Влад — сумасшедший, я — тоже, и никому кроме друг друга мы не нужны, так что все может получиться.

Он обхватил лицо ладонью, и снова стал терзать мой рот своими губами. Языки сплелись, и сейчас он повсюду, поглощает меня, присваивает. Трение тел уже невыносимо, а толчки члена во мне все быстрее и быстрее, и удовольствие пронзает при каждом движении, скидывая в адскую бездну. Тело ломит, я вся к Владу стремлюсь, как и он ко мне — стонет в мой рот, вбивается болезненно-сладко, пока я не выгибаюсь от сумасшедшего по своей силе оргазма.

Будто небо обрушилось на меня, или в водоворот затянуло, или я умерла.

Пальцы сводит судорогой, от живота идут волны наслаждения, которое продлевают последние, самые резкие движения члена. И я не вижу, но чувствую, как Влад сдавливает меня руками, стонет, и кончает.

Прямо в меня, но сейчас думать об этом не хочется.

Вообще ни о чем нет желания размышлять, а просто лежать, принимая желанную тяжесть, и гладить по мокрой от пота спине любимого мужчину. И мечтать: мы поедем за Полиной, и я скажу, что не была ни с кем, кроме него. Что и поцелуй-то у меня лишь один был до него, и тот не добровольный, а сейчас у нас дочь.

И еще будут дети.

Будем семьей — настоящей, о какой я с детства мечтала. Фотографии распечатаем, и в альбоме расклеим вместе с Владом, отпуска будем планировать, и спорить: горы или море. И имена детям тоже с боем будем выбирать, он их баловать будет, а я — злиться из-за этого, ведь кто-то должен быть строгим. А еще…

— Мне пора. Предпочитаю в отеле спать, а не в квартире, — Влад поднялся с меня, и сел на кровати, спиной ко мне.

Холодный пот прошиб резко — я не хочу остаться одна. Не могу, только не сейчас!

— Не уходи, — поднялась, и прижалась к нему со спины, чувствуя, как грудь начинает болеть от подступающего молока. — Я должна тебе, наконец, рассказать то, из-за чего ты меня ненавидишь. Нику…

— Мне сколько раз повторить, чтобы ты не смела ее имя произносить? — глухо, устало бросил Влад, но я ногтями вцепилась в его плечи, испытывая решимость — да, пусть он окончательно маму возненавидит, но это лучше, чем потерять его. Влад ведь хочет меня, он зависим, и, может, он полюбит?!

Вот только для этого он должен узнать правду, хотя из-за этой жестокой правды я маму предаю.

И я тоже должна выяснить все, чтобы попытаться довериться ему, и ребенка своего доверить.

— Нет, Влад, ты меня выслушаешь! — прошептала, и потянула на кровать. — Ты так легко определяешь, когда я вру, и сейчас не будет ни слова лжи. Клянусь! Пока ты меня не выслушаешь, ты никуда не уйдешь!

Влад

Веру я люблю, но счастливой ее делать не хочу. Отец как-то сказал мне, что значит, это не любовь, но это она — паскудная сука. Уничтожать Веру тоже не тянет, а тянет… иметь ее, подчинить, напиться-надышаться ею, и отпустить потом.

Когда самого отпустит, если этот день вообще настанет.

— Послушай меня, просто послушай, — прошептала, как безумная. Да она и есть безумная — взгляд такой же, как у матери, от того и тяжело смотреть на Веру. А она ногтями впилась в шею, и я руки ее сбросил — совсем сбрендила.

— Что насчет Ники? Что? Говори, твою мать, я слушаю. Но прежде чем снова сказочки рассказывать вспомни, на каком мы этаже, — терпение я потерял, и говорю сейчас именно то, что чувствую, и отнюдь не шучу. — Соврешь — в окно вылетишь.

Вера — патологическая лгунья. И даже хочется, чтобы продолжила врать, чтобы дала мне повод слово сдержать. А я потом, следом, и все закончится, наконец.

— Это и правда был несчастный случай, — зачастила она, а я усмехнулся — снова за старое. — Я…

— Окно сама откроешь?

— Да дай же ты мне договорить! — повалила меня на кровать, и на меня села, и ни капли страха, что я сделаю то, чем грозил. А я ведь не врал. Или Вера знает обо мне то, чего я сам не знаю? — Я Нику уговорила пойти на конюшню, одной страшно было до жути. Ты ведь знаешь страшилки, которые об этом месте рассказывали? Женщина в белом.

— Женщина в белом, — эхом повторил я. — И это она во всем виновата, так? Персонаж городской легенды, так, Вера?

Ее в психушку надо бы сдать. Говорит бредовые фразы, но самое главное — то, что я увидел за время проведенное с ней: то трясет Веру, то несет, то любит, то ненавидит. Больная и бедовая. На грани, или уже за гранью, и спасения нет — сломана она, и не склеить.

— Мы пошли. Вероника сказала мне, что мама запретила из дома выходить. Она редко ее отпускала, боялась за нее…

— Контролировала и подавляла, — перебил. — Называй вещи своими именами. И тебя мать к Нике подпускала лишь потому, что ты никак не могла на сестру повлиять: нищая девчонка, да еще и младше. Угрозы никакой. С другими девочками Нике общаться было запрещено, они ведь могли объяснить сестре, что то, что происходит — ненормально. Что нормальные мамы не так со своими детьми обращаются.

Я долго не мог этого понять: почему именно Вера была вхожа в наш дом? Дочь шлюхи и наркоманки, одетая в тряпье. А потом дошло: чтобы сестра не взбрыкнула от того, что подруг нет, вот мать и выбрала для нее самый безопасный вариант — девочку, для которой любой кошмар является нормой. И совсем недавно я осознал то, что должен был давно понять: я считал, что мать всем сердцем сестру любила, но… нет.

Ника была ее игрушкой, послушной куклой. Такой и должна была оставаться — марионеточной девочкой. Таких лелеют, контролируют, балуют, но не любят.

— Мы шаги услышали тогда. Я сначала подумала, что мальчишки пришли, или бомжи, а потом голос услышали. Мама… это она была, домой пораньше вернулась, и увидела, что Ники нет. А потом заметила нас, как мы шли к конюшне этой проклятой.

Вера продолжила говорить, но она сейчас будто и не со мной. Сидит верхом на животе, кожей ее жар чувствую, но сама она далеко от меня — потерялась в прошлом, которое я от всей души ненавижу. Нас всегда трое будет: я, она и е*аное прошлое, воплощение которого — наша мать.

— Я не видела ничего, правда, там камни были, конюшня ведь не деревянная, и старая. Потолок обваливался, и я за груду камней и спряталась, — Вера бормотала, слова проглатывая, и ее снова трясти начало. Да и меня тоже, душой чувствую — она правду говорит, но я с той сроднился, в которую всю жизнь верил. И эту слышать больно, я уже знаю, что дальше будет.

Знаю, что Вера скажет, и лучше бы ей замолчать.

… - я уши заткнула, чтобы не слышать ничего, но все равно слышала. И глаза зажмурила. Сидела на корточках долго-долго, и в себя пришла только когда ноги затекли. Знаешь, я до сих пор ненавижу, когда мурашки по коже бегают — тот день вспоминаю, — рассмеялась, а из глаз слезы бегут вниз. На губы, по шее стекают к груди, но Вера их не замечает — она вообще ничего не замечает.

— Перестань, — хрипло попросил, и за талию ее обхватил. — Это несчастный случай, хорошо, только замолчи. Замолчи, милая, не надо.

— Я ее на полу увидела. Это… да, это несчастный случай, мама не в себе была, — Вера наклонилась надо мной, и слезы ее теперь на мою грудь капают, кислотой разъедая. — Или не несчастный случай, я не знаю, Влад, не знаю! Недавно только вспоминать начала об этом, или же просто думать запрещала самой себе. Мама толкнула ее — это то, что я знаю. Толкнула, и ушла, а Ника лежала там, и на ней камни были, а я правда помочь хотела. Я и в грудь ее била, чтобы она очнулась, и трясла, и вытащить пыталась, и…

И это конец, это самый эпичный пи*дец моей жизни. Каждое слово — правда, каждое гребаное слово. Чертовски больно от такой правды, лучше бы мне узнать ее сразу, или хоть в тот день, когда Вера пришла ко мне требовать деньги на лечение матери — все бы по-другому было.

Абсолютно все было бы иначе. Я бы просто любил Веру, а не убивал.

— Вера…

— Это не все, Влад, это не все, — кажется, у нее силы закончились, и Вера легла на меня, мокрым лицом в шею уткнувшись. — Я сказала, что это несчастный случай был? Так вот, я не уверена.

— Это мать была.

— Или я, — всхлипнула она. — В том-то и дело, что я не знаю. Может, Ника без сознания была, а я… я испугалась жутко, и так трясла ее, так тянула, и била, чтобы очнулась. Может, я ее добила? Или, — Вера рыданиями захлебывается, стонет мне в шею, да мне и самому орать охота, чтобы больше ни слова не говорила, — или Ника была жива даже когда я уходила. Мама ушла, и я ушла. Мы обе бросили ее там. Я в таком ужасе была, мне все казалось, что если я расскажу — то мне конец, и я молчала, а потом забыла. Но это ведь могла быть я, всему я виной. Вот она — правда.

Да, вот она — правда, и я не знаю, что с ней делать. Хотел — получай, так? Так. Но Вера открылась мне, и, черт, не виновата она. Вернее, не она виновата, а та женщина, которая меня родила. Не было у Веры злого умысла, зависть к сестре была, да, но зла она не хотела, и сейчас правду мне сказала, душу открыла. И груз этот, от которого Вера страдает, я бы с радостью себе забрал, заслужил ведь, но не могу — она срослась с ним, намертво сцепилась.

— Не плачь. Хватит, любимая, забудь. Ты не виновата, — слова дались мне тяжело, ведь именно ее я и считал виновной столько лет, но Вера — такая же жертва, как и Ника. Пожалуй, ей даже тяжелее пришлось, чем моей сестре.

— А если это я? Я помочь хотела, но если это я? — в голос зарыдала она, и я перевернулся на кровати, подмял ее под себя, впервые решив сделать то, что должен — постараться защитить от всего мира.

— Это не ты, это мать, — жестко оборвал, чтобы и не думала об этом.

Хотя сам не уверен. Но даже если Вера, виновата все равно не она.

— Но мама больна, Влад. Ты ведь видел ее? Она всегда была не в себе, а таких людей нельзя винить. Нику она любила, и специально никогда бы не стала ей вредить!

— Ты после всего ее защищаешь, — лбом к ее лбу прислонился, и так горько от того, что Вера всегда преданной собакой будет для той, кто этого не оценит. — Да не любила мать никого, кроме себя. И да, ее можно винить, ее НУЖНО винить! Травила она и тебя, и меня — это поступок ненормальный, но спланированный. И за действия она свои всегда могла отвечать. Мать была больна, но вменяема, а значит — она виновата. Себя не вини, вини ее, и прошу, Вера, хватит ее любить! Люби лучше меня, только меня, но не ее. Не достойна эта женщина ничего, кроме плевка на могилу.

В мою спину пальцами вцепилась, Вере больно, и она на мне это вымещает — пусть, пара царапин или синяков. Ерунда, на самом деле. Губы кусает, спорить со мной хочет, отказывается верить, что матери плевать и на Нику, и на меня, и на саму Веру. Все хочет верить в великую любовь, а не было ее, только я Веру любил и любить буду всегда.

И постараюсь все исправить. Чтобы только я и она, и никакого прошлого между нами, никаких тайн больше.

— Прости, что не рассказывала об этом. Прости меня. Ты так о маме говорил, так презирал ее, ненавидел, а мне это ножом по сердцу. Она болела очень, и я решила, что незачем тебе знать, — Вера поморщилась, и зашипела от моего нечаянного прикосновения к ее груди. — И я знала, что тебе будет больно это узнать. Я тебя чувствую, Влад, знаю, каково тебе. И за это прости.

Глупая девчонка. Да, мне больно, но это пройдет. Вообще все пройдет, главное — она рядом, и теперь никуда не денется от меня. Теперь на всю жизнь!

— Хватит уже извиняться, — поцеловал ее мокрые, соленые губы — грубовато, чтобы в чувство пришла, и Вера глаза распахнула широко, а в них слезы подступающие. — И плакать хватит. Давай просто жить. Вдвоем, и желательно, счастливо.