Глава 20

— Я правда планировала уехать. И обманывать вас не думала, ни с деньгами, ни с чем-либо другим, — быстро проговорила, глядя этому опасному, скинувшему маску заботливого отца, мужчине. — Деньги взяла, но…

— Забудь про деньги. Они меня не волнуют.

— А что волнует? — спросила дрожащим голосом, и ответом мне был красноречивый взгляд.

Сама знаю, что несу чушь. И слова мои лишние, они — капли в море, я просто тяну время. И Евгений Александрович меня презирает, он и не думает скрывать это. Никогда не думал. Как-то, еще когда мы жили все вместе, он сказал, что презирает глупых женщин. Мама удивилась, но он пояснил:

… - У мужчин есть сила. Идиоты-мужики бесят, но ум — не главное. А у женщины ничего, кроме ума, нет из преимуществ. Красота? Так она недолговечна, а на любую хитрость есть своя хитрость. Нет, Надя, глупая женщина — это мясо. И таких я презираю.

В глазах Евгения Александровича я читала приговор: он считает меня круглой дурой. Потому и не считает за человека, я — кусок мяса и помеха. Не человек, ничто. И отчасти я с ним согласна, я — не интеллектуалка, и порой веду себя по-идиотски. Возможно, я и правда глупая, со стороны виднее.

И плевать.

— Смотрю на тебя, и не понимаю, что сын нашел в тебе. Чем ты держишь его? — нахмурился он. — Симпатичная, да, но не более. Ни харизмы, ни глубины, ничего ведь в тебе нет.

— Мы расстались с Владом. Можете не тратить время, и не просить меня с ним порвать. Я уже это сделала.

— Но надолго тебя не хватит. Помиритесь, я это вижу, даже если тебе и ему непонятно, — проговорил Евгений Александрович. — Вот только что потом? Вы не подходите друг другу, ты губишь его. Рано или поздно Влад или сопьется, или прирежет тебя, и сядет, ты это понимаешь?

Влад может.

Что бы он сам ни думал, я знаю, что он может меня убить. Я в глазах его это видела — решимость. Верить не хотела, даже считала свои мысли бредом, оттого и не боялась. Да и потом не боялась, когда поняла, что в душе у него чудовища.

Но в пылу скандала, из-за недопонимания, из-за ревности, Влад способен убить меня.

Вот только мне не страшно.

— Я же сказала, что мы расстались…

— А я сказал, что это — чушь!

— Что вам нужно? — потребовала. — Говорите уже прямо! Хотите, чтобы я уехала, да? Так я против теперь, не хочу я бегать, устала от всего. И у нас есть Полина, Влад имеет право быть ее отцом, вернее, заслужить право быть ее отцом после всего сделанного.

— Ты его простила за это? За то, что он у тебя ребенка отнял? — поразился мужчина. — Ты действительно идиотка! Знаешь, хоть, что Влад планировал сделать? Есть семьи, которым отказывают в усыновлении, очереди на младенцев огромные. И не все хотят брать из детдома десятилетнего ребенка, чаще всего хотят младенца..

— Хватит! — хрипло взмолилась.

Не хочу этого слышать. Сама думала над этим, но слышать… слышать я не хочу!

— Не хватит. Ты всегда пряталась, я помню эту твою привычку. Когда Надя забрала тебя, ты первое время под столом, как звереныш, пряталась от нас всех. Привычка осталась, да, Вера? — усмехнулся он невесело. — Влад хотел отдать Полину в такую семью. Просто потому, что думал, что она от другого. И он всегда будет так поступать. Представь, что с тобой будет, если он узнает, что ты по-дружески обнялась с каким-то мужчиной? Или если тебе напишет незнакомец, предлагая познакомиться? Но это пол беды. Если ты посмотришь на кого-то, даже не изменишь, а просто взглянешь на другого мужчину благосклонно, тебе конец. У ваших отношений один финал, если их не оборвать. Он либо тебя погубит, либо себя. Вы не можете спокойно жить, и вам обоим нужны другие партнеры.

Я ожидала угроз. И когда ехала сюда, и когда Евгений Александрович вошел в мою комнату, я ждала именно этого — что грозить мне будет, упрекать.

Но спокойного, жалостливого, чуть презрительного разбора полетов я не ожидала.

И задумалась. А что будет, прости я Влада? Какая жизнь нас ждет?

Я хочу спокойствия, но смогу ли я сама так жить? Я ведь не умею так, в тепле и неге, благодарить за каждый день судьбу, и радоваться. Никогда я так не жила, и мама такая же была. Я маленькая была, когда они с папой расстались, но помню, как она металась по дому, изнывая от скуки. И он приходил с работы, но ждал его скандал.

Что мало времени уделяет.

Что дочерью не интересуется. И, наверное, изменяет. Она кричала, заводилась, и набрасывалась на него с пощечинами. Может, поэтому он и сдался? Пошел на поводу у семьи, и отказался и от нее, а потом и от меня?

И Гараи такие же. И я. Не умеем мы жить, не созданы для мимолетных радостей.

«Мне двадцать, — сказала мысленно. — Мы молоды, мы совершили много ошибок. Но мы можем измениться! Или нет?»

— Я прав, Вера?

— Нет, не правы. Если вы предлагаете мне уехать — это не вариант. Я же сказала, что больше не буду бегать! Дело даже не во Владе! Полина. Она имеет право узнать своего отца, понимаете? Я не могу лишить свою дочь этого, не хочу принимать такое решение за нее.

— Она мне понравилась, твоя Полина, — задумчиво, но разочарованно произнес мужчина. — Она ведь не отсталая?

— Нет! — задохнулась я.

— Ты не пила? Не курила, пока ждала ее? — в голосе его скептицизм, оскорбляющий меня. — Твоя мать, Яна, она ведь залетела от одного из своих собутыльников, как только тебя забрали у нее. И родила. Ты не в курсе?

Слов нет. И я просто помотала головой, а у самой сердце грохочет. Неужели, у меня есть брат или сестра? Я не помню маму беременной, она такая худая была всегда… нет, не помню.

— Ребенка она в роддоме оставила. Больным родился. Может, усыновил кто? Но я этого не знаю. Хорошо, что твоя дочь здорова.

— Я никогда не была похожа на маму.

— Ты ошибаешься. Вы похожи, и даже больше, чем тебе кажется. Ты на обеих своих матерей похожа, — скривился он. — Я предлагаю тебе вот что, только выслушай меня как следует. И выводы сделай верные! В семью я тебя не приму. Владу я пока позволяю играть в любовь, но рычаги давления на него у меня есть, их немало. Сына я отлично изучил. И тебе объяснил, что вас обоих ждет, если вместе будете — ничего хорошего. Ты вернешься в город, соберешь свои вещи, и уедешь. Одна. И Влад не будет искать, я об этом позабочусь. А девочка, раз она здорова, останется с нами. Ты ей ничего не сможешь дать, а я ее на ноги подниму, Вера: лучшие учителя, танцы, музыка, языки и заграница. Все будет!

— Нет, — рассмеялась, как от шутки — жестокой, но шутки. — Вам Поля не нужна была, с чего вдруг понадобилась?

— Присмотрелся. Но выбора у тебя нет. Я по-хорошему предлагаю, — терпеливо объяснял он. — Влад не откажется от денег, он привык к ним, и в нищете жить не сможет. Он и от бизнеса не откажется, даже когда думал, что ты умерла, он работал, как проклятый. Работа — его наркотик. Стоит мне лишить Влада всего этого, он через неделю прибежит ко мне, а от тебя откажется. Девочку мы можем забрать через суд, но зачем тебе это? Пойми меня правильно, Вера, если бы я видел, что вы делаете друг друга счастливыми, даже несмотря на мою к тебе неприязнь, я бы смирился. Но ты погубишь моего сына! А потому хватит болтать, думай, как будем действовать. По хорошему варианту, или по плохому.

Сказал все это, и вышел из комнаты.

А я упала на кровать — ноги держать перестали, энергия закончилась.

Влад

Вина — горькое чувство. И сладкое, особенно в некоторые моменты. Особенно, когда и правда виноват так, что никогда не сможешь исправить.

Загладить — возможно, но исправить — нет.

Вера спала, когда я прокрался в ее спальню. Рядом с ее кроватью приставная колыбель — отец позаботился о том, чтобы Вере с Полиной было удобно. Вера, маленькая моя, я обещал, что приду лишь когда ты сама попросишь, но я — мастер нарушать свое слово, ты не должна меня винить.

Ты и не узнаешь.

Стоял, смотрел на спящую Полину. Слышал, как она просыпалась час назад, и Вера укачивала ее, кормила, а потому сейчас спит, как убитая. На меня не реагирует, но на малейший писк малышки она подскочит. Я почему-то в этом уверен.

— Поля, — протянул руку, и почти невесомо коснулся нежной детской щечки, а в душе щемящая нежность. На клочья разрывает: любовь, тоска, нежность и вина, будь она проклята.

При Вере улыбался, как кретин, по-другому не мог. И с Полиной рядом не могу быть при Вере. По-настоящему рядом, и попросить прощения, хотя бы мысленно.

— Прости, детка, — прошептал еле слышно.

Или подумал, сам в себе потерялся, в своих ощущениях.

Спроси Вера, что в моей душе главенствует, я бы ответил ей, что отвращение. Ненавидел мать за предательство собственных детей, а сам кем стал?! Своего же ребенка, плоть от плоти предал. Не хотел ее, а если бы Вера сказала мне, что беременна… да, дьявол, я бы попросил сделать аборт.

Не заставлял бы, не настаивал, но сказал бы.

Хорошо, что Вера не сказала. Хорошо, что сбежала, скрыла. Или плохо?!

Да никто уже и не узнает. Но сейчас, глядя на сладко спящую Полину — такую уютную, сладкую, в голове билась одна единственная мысль: «Если тебя кто-нибудь обидит — убью нахер!».

Не знаю, что такое — быть мужем и отцом, но стану и тем, и другим.

И вину не исправлю, но заглажу.

По крайней мере, постараюсь.

— Здесь и правда красиво, — сказала Вера. — Идеальный, пасторальный мир. Думала, такого в России не встретишь.

— Почему?

— Россия для грустных, вот почему, — тем не менее, Вера улыбнулась. — Хочешь покатить коляску?

Сама предложила! Сама!

Будто почувствовала, что ночью я приходил, и стоял над кроваткой Полины, пока малышка не проголодалась. Или не почувствовала, а не спала. Делала вид?

До сих пор не понимаю Веру. Вроде, все на поверхности, но начинаешь вникать в нее — задыхаешься. Двойное, тройное дно, потайные ходы и еще черт знает что. Произнесешь простое слово — трясется, воспоминания вызывает. Ночами кошмары снятся, а разбужу — смеется.

С ума сводит, убить иногда готов, растереть в порошок за то, что отказывается моей быть. Все еще отказывается, но сама делает шаги навстречу!

— Ты мало где была. Я весь мир тебе покажу, на свете столько всего!

— Мне не нужно, чтобы ты ПОКАЗЫВАЛ мне весь мир, — усмехнулась невесело. — Все равно, сколько не смотри, и миллионной части не увидишь.

— А чего ты хочешь?

— Может… может, я хочу, чтобы ты бросил к моим ногам весь мир, — подмигнула, флиртуя.

Шутит?

Не шутит?

Хер ее поймешь. Слова красивые про «бросить весь мир перед ногами». Но они из той вульгарщины про «дорогая, твои глаза прекрасны». Я и сам сто раз произносил эти фразы, чтобы проще было под юбку залезть.

— Если надо будет — брошу!

— Бросишь? А словами ты сейчас не бросаешься? — приподняла бровь, и я остановился.

Разговор этот перестал понимать окончательно. Он будто ни о чем, и о чем-то важном одновременно.

— Вера, скажи прямо. Что, мать твою, случилось? Ненавижу загадки.

— Не рычи, Полину разбудишь, — закатила она глаза. — Разговор с твоим отцом случился. Весьма занятный разговор, большей частью справедливый даже. Может, будь я на его месте, те же слова произнесла бы. Разве что, облекла бы их в иную форму, но это лирика, дорогой.

Она смело взглянула на меня, и я понял, что меня царапало всю эту прогулку. Вера плечи расправила, будто прошлое отрезала от себя. И в глазах эйфория, какую я видел у заядлых героинщиц, только-только подсевших на дозу.

— И что он?

— Он, в общем-то прав. Отчасти. Или неправ совсем, хер его знает, — улыбнулась Вера. — Но на интересные мысли Евгений Александрович меня натолкнул. Ты сам не догадываешься, что он мог мне сказать?

И когда успел?

Вряд ли отец по-отечески обнял Веру, и пообещал защищать и оберегать, как дочь. Очень сильно вряд ли.

— Боже, Влад, ты такой недогадливый. Все случилось ровно так, как я и говорила тебе, — Вера закатила глаза, и я нахмурился от ее поведения — оно непривычно. — Твой отец сказал, что мы не пара. Что хэппи энда, свадьбы, и «долго и счастливо» у нас не выйдет. Ты не изменишься, я не изменюсь, оба мы — уроды, и погубим друг друга. А заодно и Полину. Предложил собрать вещички, и укатить куда подальше, от тебя подальше, Влад. Благородно оставив дочь. Вырастить пообещал, как принцессу, дать ей даже больше, чем тебе. Думаю, Евгений Александрович и в тебе разочарован, милый. А Поля — чистый лист, и из нее не поздно слепить нормального человека. И знаешь, люби я своего ребенка меньше… или, наоборот, люби я Полину больше, я бы согласилась.

Люби больше, люби меньше… что за хрень?

— Надо было послать его, и не разговаривать без меня, — сказал излишне резко, грубо даже. — Вера, что опять происходит? Ты ведешь себя, как…

— Как кто? — поторопила она.

Снова взглянула с вызовом, а в глазах бурлит едкое разочарование.

Так вот в чем дело? Слить меня решила заранее, и заранее же разочаровалась во мне?

— Прогулка окончена, вечером налюбуемся, — сказал сквозь зубы, развернулся, и пошел домой.

А Вера за мной.

— Что, с отцом поговорить решил? Влад, он тебе не по зубам. Сам сказал мне, что многое тебе позволял, и эту лавочку пора прикрывать, — глухим голосом начала просвещать меня Вера в детали беседы, при которой я не присутствовал. Очень жаль, что не присутствовал. — Начнешь качать права, как подросток — получишь пинок под зад. Выберешь меня — тоже получишь пинок.

— Я — его наследник. Единственный сын, — напомнил Вере. — Не малолетка, милая, я давно наравне с ним работаю.

— Но один щелчок пальцами, и ты лишишься всего, — спокойно парировала она, и я не мог с ней не согласиться. — И съемных квартир, и машины, и денег. До копейки, Влад, а ты не знаешь, что это такое. И да, наследник ты единственный, но если Евгений Александрович захочет, то женится. И детей заведет. Тоже наследников, Влад, понимаешь?

Понимаю.

А еще понимаю, что отец за моей спиной угрожал моей женщине! Заморочил ее так, что Вера смотрит на меня, как на капризного сопляка. Будто она хоть что-то понимает в нашем мире, черт бы ее побрал!

— Ты хотела, чтобы я бросил к твоим ногам весь мир? — обхватил ее за плечи, когда мы остановились около дома. — Я понял, если понадобится — сделаю.

— Сделай так, как сам решишь. Мои правила, но решение — твое, Влад, — грустно сказала она. — Не стоит ради меня ничем жертвовать, если ты сам к этому не готов. Но я очень тебя прошу, донеси до своего отца, что дочь я ему не отдам. Да, вряд ли смогу обеспечить Поле ваши мажорские хобби, но нуждаться она не будет!

К дьяволу! Открыл дверь, и кивнул Вере, чтобы зашла внутрь.

— Разговор состоится при тебе.

— Я не хочу этого слышать…

— Я хочу. Я хочу, и ты пойдешь со мной. Ты должна мне доверять, Вера, сама сказала, что правила твои, а решения мои. И я решил, мы идем вместе!

Она спокойно кивнула. Ни тени паники на лице, пальцы не дрожат, щеки не горят. Вера спокойна, она будто знает, какой итог нас ждет.

И мне это чертовски не нравится.