Глава 5

Шаг назад — не спасение, шаг вперед — пропасть.

Он стоит недвижимо, прожигает взглядом, и время будто остановилось в этом мгновении длинною в вечность. Лишь дым от сигареты, зажатой в нервных пальцах Влада говорит о том, что идет оно, это проклятое время. Движется по законам природы вперед, приближая меня к точке невозврата.

Я задыхаюсь, а Влад к губам сигарету подносит. Курить начал? Раньше не курил.

— Разбирайся с ней сам, что хочешь делай, но в себя приди, — раздалось за моей спиной хлесткое, а через миг дверь автомобиля захлопнулась, отрезая последнюю надежду на спасение.

— Вера…

Сердце оборвалось при звуке его голоса, сердце снова трещинами расходится, грозя рассыпаться осколками, которые я с таким трудом собирала.

Сука-любовь, она хуже дурной привычки, насмерть прикипела ко мне — с мясом не выдрать.

— Даже не поздороваешься? В прошлый раз ты была более общительной, — Влад щелчком пальцев отправил окурок в урну, и кивнул мне, не отрывая от меня своего всегда пугавшего взгляда. — Идем.

— Да пошел ты! Пошел ты к черту, Влад, никуда я не пойду. Я… я домой….

— Пойдешь как миленькая, дорогая моя. Зря ты эту игру затеяла, Вера, — он сделал шаг мне навстречу. — Что за дебильную мелодраму ты устроила? К чему это притворство?

Шарахаюсь от приближающегося Влада в сторону, почти на дорогу выскакиваю. Мне дико страшно, я больше всего на свете мечтаю, чтобы наша встреча дурным сном оказалась.

Я не хочу, чтобы мне снова было больно, а боль — единственное, что умеет причинять Влад.

— Идем, хватит вести себя, как маленькая! Ничего я тебе не сделаю, — он кивнул на светящуюся неоном вывеску, и я узнала дорогой отель в центре.

А затем со вздохом шагнула ко входу, он все равно не отпустит.

Забавно, но и в этот раз я оказалась без паспорта в отеле с Владом, да у меня его даже и не спросили. На ресепшн вообще сделали вид, что меня нет. К лифту мы шли в тишине, людей почти нет, лишь в холле играла тихая мелодия, вплетавщаяся в эту тишину тонкой паутиной.

А в лифте Влад неожиданно схватил меня — резко, больно, обхватил рукой талию. К своему телу прижал, и спиной в кабинку впечатал, чертов псих.

— Поверить не могу, что ты жива, — прошептал как безумный, опаляя горячим дыханием, да и сердце его бьется также — того и гляди выскочит. Или это мое сердце? — Как же так, Вера? Объясни мне!

— Разочарован, что жива осталась? — губы еле шевелятся от его темной близости, знакомый запах наполнил легкие, и я прикусила щеку изнутри.

Чтобы не уткнуться Владу в шею, как раньше бывало, и не разрыдаться. Хватит с меня унижений!

Он не ответил. Вместо этого обхватил мою шею ладонью, а я, вместо того чтобы испугаться, что это конец, наслаждалась каждой миллисекундой этой болезненной ласки. Ненормальная, ничем не лучше этого психа.

— Удивлен, Вера. Удивлен, что на мамочкины похороны не явилась. Ты ведь так ее любила, — в голосе хрипотца, в тоне издевка, пальцами Влад приподнял мой подбородок, заставляя в глаза смотреть. В эти чертовы глаза, в которые смотреть больно так, что все кровоточит внутри. — А ты разочарована, что я жив остался, а не сдох под колесами машины? Ну же, милая, скажи правду.

— Да, — выплюнула ему в лицо откровенную ложь.

И лифт открылся.

— Идем, — он отстранился, во взгляде та же одержимость, от которой я млела раньше.

Дурочка.

Он не любовью ко мне одержим был, а мстил все это время. А я — то думала, что от застарелой нелюбви затеял эту игру на мое уничтожение, за детские обиды свои. А он за Веронику мстил, подумал, что я убила ее — шестилетняя девочка убила! Задушила! Я ведь спасти ее пыталась, откачать, отсюда и следы моих рук на ее шее.

А может, я и правда виновата, и Ника мстила мне все эти годы с того света.

— Итак, Вера, я могу узнать, какого хера происходит? Ты пропала, а объявившись захотела свести меня с ума. Зачем? — Влад пропустил меня в номер, зашел следом, прижимая ладони к вискам, и направился к мини-бару. — Ты ведь должна понимать, что такие игры тебе не по зубам, слишком ты для этого…

— Глупая?

— Неискушенная. Итак, зачем?

Злость впилась в меня клыками. Ярость ослепила от этой наглости — да как он смеет?!

— Затем, что ты использовал меня. Затем, что маму убил, — прошипела Владу в спину, пока он наполнял чертов бокал чертовым виски. — Ни за что не поверю, что ты к этому руку не приложил! А может, ты и взрыв дома устроил, а? А что, подумаешь, человеческие жизни. Подумаешь, моя жизнь! Ерунда, пыль под ногами. Вот зачем!

Дрожь во всем теле, в мыслях полный раздрай, и слепая ярость вытеснила страх, что он меня прикончит. Даже мысли о дочери не заставили заткнуться, терять уже нечего! Главное, чтобы о Полине не узнал! Может, поймет, что достаточно наказал меня, и остановится?

А затем приходит обида. Лучше бы Влад за нелюбовь матери мне мстил, чем за Нику. Он ведь повод нашел для ненависти, к которой был итак готов. Захотел поверить, и поверил, а не будь в моей жизни Ники, он бы другую причину нашел, чтобы жизнь мне сломать.

— Какой я злодей, да? А ты ангел сама-то? Вера, — скулы Влада хищно заострились, когда он начал говорить — таким я его еще не видела, — такой лгуньи как ты я еще не встречал. Сколько раз я тебя ловил на вранье — не сосчитать, но ты, разумеется, несправедливо пострадавшая, да? А я злодей. Может, признаешься, наконец? Скажешь правду?

— Какую правду? — я почти задыхаюсь, почти умираю от того, что Влад не отрицает ничего.

И мама, и взрыв. Все он! Иначе бы сказал, что я брежу, обязательно сказал бы. Лучше бы мне догадываться, но не знать, вообще ничего не знать, память потерять, стереть саму себя.

И жизнь заново начать, с чистого листа.

— О Веронике. Скажи мне правду, какой бы она ни была, Вера. И я отпущу тебя! — уловив во мне недоверие, Влад приблизился ко мне, и добавил: — Клянусь памятью сестры, что отпущу. Говори!

Отпустит… скажи я ему правду, Влад отпустит меня. И успокоится, не ответив за то, что со мной сделал.

Нет уж! Если я в пропасть лечу, то и ты со мной.

— Я ее убила, — четко произнесла я, глядя ему в глаза. — Теперь я могу идти?

Влад

Я ведь знал. Всегда знал, что так оно и есть, что это Вера все разрушила. И правду от нее хотел услышать, и вот она, правда.

Легче не стало от ее признания.

Хуже, намного хуже. Лучше бы снова соврала, дав мне надежду на самообман.

— Теперь я могу идти? — спросила Вера, и в лице ее, и в словах я вижу наслаждение.

Довольство собой, горькую иронию — она ни в чем не раскаивается, не сожалеет ни о сделанном, ни о сказанном. Так почему я должен жалеть? Почему я весь год лишь силой себя на этом свете удерживал, подпитываясь слабой, ускользающей надеждой, что Вера жива?

Она не призрак, она чудовище.

— И зачем ты ее убила? — не вопрос, а хрип. — Зачем, Вера?

— Так получилось. Мне было шесть, мы поругались, и вот, — пожала Вера плечами, и посмотрела с жадностью, окутывая меня горечью.

Нужно отойти от нее, чтобы не убить. Шаги даются тяжело, голова трещит, в глазах двоится, передо мной не одна Вера уже, а две, три, четыре… я с ума схожу, как мать. Или уже сошел, что более вероятно, все об этом и твердит, особенно мое помешательство на этой суке.

— Пошла вон! Проваливай, быстро! — сжал кулаки, пытаясь удержаться от… от сам не знаю чего: удержать Веру, или убить.

Она развернулась к двери, а я к окну, чтобы не видеть, как она уходит. Не знаю, кого больше ненавижу — ее или себя? Вера лгунья и завистливая предательница, а я просто жалок, раз двинулся на ней.

В окно посмотрел, высматривая знакомую фигурку, и вскоре увидел — Вера в коротких шортах, в шлепках и полупрозрачной майке, выскочила в прохладу этой ночи, и побежала по улице.

— Надо выпить, — привычно потянулся к початой бутылке виски, и отпил из горла.

Глоток, второй, третий, и горло приятно обожгло. Скоро легче станет, бутылка — и я отрублюсь, или сдохну. Врачи запретили пить, но кто вообще слушает этих врачей?

— Сколько ей было? Шесть или семь лет? Шесть лет, да. Вере было шесть. — прошептал, пытаясь сосчитать.

И оправдания Вере найти. Она не маньяк, она ребенком была, и отчаянно завидовала сестре. Я и тогда это видел — взгляд затравленной девчонки на одежду Ники, на нашу квартиру, на обеденный стол, за который она иногда садилась. И на мать Вера даже в детстве смотрела с обожанием.

Завидовала.

Может, специально сестру заманила на ту конюшню, чтобы убить? Или это слишком расчетливо для ребенка? Наверное, и правда, поругались. Вера была щуплой, низкой, но она почти все время на улице пропадала, и такие дети сильнее иного подростка бывают, да и шея у Ники была тонкой…

— Хватит! — ополовиненная бутылка выпадает из моей руки, и я впечатываю кулак в стену. Еще, еще, и еще, пачкая бархатные обои кровью, но ни алкоголь, ни боль не помогают.

Не могу перестать думать.

Я обещал отпустить Веру, и я отпустил, она ушла, унеслась с радостью. Зря радуется. Ника… я не так уж и дружен с ней был, мать не подпускала, но с уходом сестры рухнула и моя жизнь. Лишь отец выстоял, себя сохранил, а я и мать — нет. Оба на Вере двинулись.

— К черту, — поднял с пола бутылку, схватил ключи от тачки, и вывалился из комнаты.

Нужно догнать Веру, чтобы… хер знает, но просто так она не уйдет, и плевать на обещание отпустить. Адрес мне отец скинул, доберусь быстро. Вера, жестокая Вера, может, лучше было бы, погибни ты при взрыве?

Виски взрываются болью новой силы от этой мысли. Даже сейчас, черт ее возьми, даже сейчас я умираю от счастья, что Вера жива!

Сел в машину, завел, и сделал еще глоток виски. Будет забавно, если я разобьюсь, Вера посмеется, если узнает. Обрадуется, как маленькая девочка, в ладоши хлопать будет от восторга — сбудется мечта.

— О-па, — хмыкнул, увидев знакомую фигуру. Думал, уже в квартире ее поймаю, но Вера шла пешком, опустив плечи, обнимая себя руками. Резко притормозил, и вышел из машины, с трудом сфокусировав взгляд на ней — побледневшей и продрогшей: — Садись.

— Ты обещал, Влад! Я говорю правду, и ты отпускаешь меня. Помнишь?

— И я отпустил, а потом передумал, — Вера попыталась отойти, но эта чертова игра мне надоела. Алкоголь смешался с дикой головной болью, путая сознание, и я просто схватил Веру за руку, вталкивая в машину. — Играю по твоим правилам, малышка. Ты столько времени врала, так почему я должен быть честным с тобой?

— А ты предал меня. Один-один, мы квиты, — она трясется, пытается дверь открыть, и я блокирую ее. А затем резко газую, и поднимаю с пола бутылку. — Куда мы едем? Влад, ты пьян, пожалуйста, отпусти меня. Ты… ты ведь не такой, ты пожалеешь потом!

Я такой.

И я не пожалею.

Виски осталось мало, что-то вылилось в отеле, большую часть уже выпил. Жаль, ночь длинная, нужно было взять с собой запас. Или можно остановиться на заправке, и купить, и плевать, что время позднее — деньги всегда и все решают.

— Влад, останови машину, — Вера не говорит, а выдыхает. Она словно под водой — тонет, выплыть не может. — Пожалуйста, просто остановись. Ты пьян, не стоит делать глупостей, о которых ты потом будешь жалеть.

— С чего ты взяла, что я буду жалеть?

О чем она вообще говорит? Мозг цепляет отдельные фразы, но в единое целое я не могу их собрать. Она меня уничтожила, за это стоит выпить.

И я пью, четверть бутылки еще осталась, но ее неожиданно выхватывают у меня из руки.

— Хватит бухать! Посмотри, на кого ты похож.

— Отдай, — протянул руку в сторону Веры, пытаясь одновременно следить за дорогой.

— Иди к черту. Я не собираюсь умирать из-за того, что ты заснул за рулем, я вообще не собираюсь умирать, какие бы планы у тебя ни были! — прокричала она, и зашвырнула бутылку за спину.

С чего вдруг осмелела? Сидела ведь, тряслась половину пути, к совести моей взывала.

— Влад, поворачивай обратно, мы почти за городом. Все, ты достаточно меня наказал, а теперь отвези меня домой! — Вера снова за старое, но сейчас не просит, а требует. — Давай поговорим, насчет Вероники я…

— Ты больше не будешь произносить ее имя. Лучше тебе помолчать, Вера, — перебил ее очередную попытку мне соврать.

Достаточно наказал я себя, а не ее. Вообще не представляю, что делать… хотя, нет, представляю. Затем и рулю за город — туда, где пусто от людей, где никто нас не найдет. А Вера притихла. Обмякла в кресле, отвернулась от меня, в окно смотрит на редкие дома, на лесополосы, на темноту.

Меня же сожалением накрывает — жаль, что все так вышло у нас. Не знай я Веру в детстве, не сыграй она такую роль в жизни моей семьи, все могло бы получиться. Я бы встретил ее, и пропал, всю жизнь бы любил и ее, и наших детей.

Которых никогда у нас не будет.

— Я соврала, — прошептала Вера, когда я притормозил у обочины дороги, на краю леса.

— Ты всегда врешь.

— Нет, Влад, я солгала о…

— Кажется, я просил тебя замолчать, — голова трещит от ее слов, от умоляющих глаз. Вера боится, и не зря.

Я и сам боюсь, давно уже боюсь.

— Открой машину, и выпусти меня. Влад, это ведь я, неужели ты сможешь причинить мне такое зло? — она придвинулась ко мне, обхватила обеими ладонями лицо, обжигая мою разгоряченную кожу холодом. — Мне нельзя умирать, у меня ребенок! Мне нельзя, Влад, понимаешь?

Снова врет. Какой ребенок?

Бред.

Как и то, что я смогу ее убить — себя легче, чем Веру.

Разумеется, это был обман. Вера подорвалась, разблокировала дверь, и выскочила наружу, скользя на мокрой траве. Убегает, опять бежит от меня, и снова я за ней, лишь чудом перехватить успеваю, пока в лесу не скрылась. Обхватил на тонкие плечи, вдохнул ее запах — такой же, как раньше, даже более яркий.

Вера и сама стала ярче и притягательнее — невозможно устоять, невозможно не прикасаться. Хочется и больно сделать, и ласкать, сжимать до синяков, и просить прощения неизвестно за что.

Любить до умопомрачения, каждую секунду любить.

И чтобы она любила.

— Я буду драться! — всхлипнула, и пнула меня по ноге.

Слабая.

— Ты дура, Вера. Это была шутка, не сделаю я тебе ничего, — язык заплетается — от алкоголя или ее пьянящей близости, тяну Веру к машине, и прижимаю к ней, зажимаю в тиски — не вырвется.

— Тогда зачем за город вывез? Ты совсем больной? — зарыдала она, а я смаковал ее злость и облегчение, пока Вера не опустила голову мне на грудь, щекой прижимаясь. — Сукин сын, ненавижу тебя, ненавижу…

Ненавидит, знаю. И шутка была жестокой, зато сейчас мы вдвоем. Вера рядом, и больше никого на несколько километров — мы будто не за городом, не у леса, а в свободных водах. На нейтральной территории, а значит, все, что в прошлом было, не считается.

Бесконечно желанная женщина рядом, и можно забыть и о ее признании, и обо всем остальном. Хотя совесть продолжает выгрызать нутро, что я не должен ее обнимать, и желать не должен, совесть голосом сестры говорит, кричит даже.

Но мне плевать.

— Пошутил, и хватит. Вези меня домой, твой отец вытащил меня полуголую и без денег, — Вера подняла на меня заплаканное лицо, прижала к щекам кулаки, как маленькая, и носом шмыгнула, добивая меня.

Сейчас она полна искренности, а иногда — лжи, девушка с двойным дном, девушка с тенью.

— Утром отвезу, а сейчас…

Подхватил Веру на руки, и вернулся в тепло машины, посадив к себе на колени. И сделал то, что давно хотел — притянул ближе, заставил прижаться грудью, и поймал ее губы своими.