Глава 7

Лето почти позади, светает уже не так рано, но в комнату я вошла как раз с первыми, красными лучами вступившего в силу дня. И на кровать упала, обессиленная — ну что за жизнь такая? Почему все счастье, что отмеряно было, длилось пару дней, да и то ложью было?!

— Вставай, — приказала сама себе, когда закончилось данное самой себе время.

Еще в детстве я этому научилась — плакать ровно три минуты. Если меньше — легче не становилось, а если больше — остановиться сложно, невозможно практически. Три минуты на слезы — ни больше и не меньше. В детском доме и тех трех минут себе позволить не могла — там слабость не прощали…

— Вставай! Хватит! — прошипела, и поднялась на локтях с кровати.

— Вернулась, — услышала тихий голос за спиной — Катя, оказывается, в комнате, а я и не заметила. Не заметила то, что она сидит в старом кресле, и держит спящую Полю. — Виделась с ним? С Владом?

— Да, Кать, виделась. Дай ее мне, — встала с кровати, наклонилась над подругой, и осторожно взяла на руки теплое, сонное тело дочери — саму приятную тяжесть в моей жизни. Поля тут же потянулась ко мне, доверчивая моя малышка.

Ничего-то ты еще о жизни не знаешь! Просто любишь меня, защиты ждешь. А я даже себя защитить не в состоянии, но тебя… тебя, малышка, я в обиду не дам!

— И что?

— Кать, я все это прекращаю. Устала, понимаешь? Я ведь не хотела прятаться, я просто хотела окончательно похоронить Веронику, устала ее имя носить, — сняла майку, и удобнее перехватила проснувшуюся Полину, и прижала ее к груди. — Не понимаю, зачем тебе прятаться, и от кого… дьявол, да была бы у меня семья, были бы друзья, я бы не скрывалась…

— Ты и понятия не имеешь! — прошипела Катя, а я лишь головой покачала.

— … в общем, Кать, ты не обижайся, но с меня хватит. Преступления я не совершала, не объявляясь. Никакого наказания ни тебе, ни мне не светит. Но ты сама решай, как быть, а я… я на днях документы пойду восстанавливать. Только не на имя Вероники Гарай, а на свое имя. Буду Верой.

Решение принято, и мне легче. Ошибок много сделано, и я бы исправила их, если бы могла, но не все можно считать неправильным. Дом потерян, документы сгорели, и я в таком состоянии была, что завизжала бы, едва услышала бы, как ко мне обращаются по имени Вероника — а потому ни имя это, ни дом, наполненный лживыми воспоминаниями мне не нужны.

Вероникой я быть больше не хочу, это имя лишь несчастья приносит.

А затем беременность, липовый паспорт, который я купила, спустив все нехитрые сбережения — вот об этом да, об этом я жалею. Ребенок поймет, что его на принтере распечатали.

И Поля без документов из-за меня, а дети ведь часто болеют, и постоянно давать взятки за прививки, за то, чтобы в опеку не сообщили, я больше не могу, не тяну. Дочь лучшего заслуживает, а не той матери, о которой Влад говорил — матери, которой я поклялась не быть, но иду именно к тому, чтобы сломать жизнь самому дорогому своему человеку.

— И это твоя благодарность? — заговорила Катя, даже не стараясь понизить голос. — Я ведь говорила, что не собираюсь возвращаться!

— Я тоже не собираюсь возвращаться. Но и пропавшей без вести я больше быть не хочу. Влад найдет, если захочет, прятаться мне не от кого, и Кать, прости, но мне о дочери нужно думать. Только о ней! Я благодарна тебе, что не бросила, что возилась со мной, но… прости.

Я и правда благодарна ей — слишком многое Катя на себя взвалила. Главное — она рядом была, она все и устроила. Сначала уговаривала меня на домашние роды, но когда в сотый раз услышала от меня твердое «нет», накопила денег на частную клинику, и приплатила сверху за молчание, познакомившись с нужными людьми. А мне оно не нужно было — молчание это.

И сейчас мне странно. Я пряталась, скрывалась, но это не моей идеей было, а Катиной. Сама бы я давно плюнула на все ради Полины, и восстановила документы, пусть даже и на имя Вероники. Но Катя… зачем ей это?!

— Я бы на твоем месте подумала сотню раз, прежде чем совершать то, о чем пожалеешь, — подруга поднялась, направилась к двери, и обернулась напоследок: — Давай накопим, и купим нормальные документы. А Вероника, Вера, Екатерина — пусть они умрут, или пусть остаются без вести пропавшими.

— Да зачем тебе это? — оказывается, я умею кричать шепотом, и я кричу раздраженно, глядя на силуэт Кати, окрашенный в красное от разгорающегося рассвета.

— Затем, что именно тебя и обвинят во взрыве газа, дура. Ты невнимательно читала новости? В твоей квартире и произошел взрыв, и то, что это случайность не доказано. Не Влада твоего обвинят, а именно тебя, что с умыслом действовала, что специально стольких людей погубила — многие ведь не любили тебя, а теперь они мертвы. Меня следом за тобой повяжут за укрывательство, а я сидеть не собираюсь. И то, что ты год в бегах была — это не в твою пользу, Вера, — выпалила Катя, и вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Дочь сыто мурлыкнула, и нужно бы спать ее уложить, но я с рук спустить ее не могу. Отпустить не могу свой якорь. Так вот в чем дело! Но у меня ведь алиби — я на работе была в тот день, и Влад подтвердит, что ничего я не взрывала…

Не подтвердит он — усмехаюсь горько, покачивая дочь. Дура я, если даже подумать об этом могла. Вот окончательно потопить он меня поможет. Или… нет, может, Катя сама что-то не так поняла? Эти взрывы газа — случайные или намеренно устроенные происходят часто, и не меня должны судить.

Сердце холодеет в груди. А если меня? Я объявлюсь, меня арестуют, посадят, и Полина отправится в детский дом. Нет, нет, нет, Боже, только не это!

Мысли скачут, сосредоточиться на одной, ухватить ее за хвост невозможно. Я бы по комнате бегала в панике, если бы не спящая дочь на моих руках, и в себя я прихожу лишь от звонка в дверь. Влад забыт, все забыто, лишь один гвоздь в голове — что дочь потерять могу. И я иду к двери с Полиной на руках, иду, и открываю дверь.

Второй раз за сутки совершая ошибку.

Дьявол!

— Сейчас-то пустишь? — не поздоровавшись, спросил Евгений Александрович, глядя на Полину без особой приязни.

А я ни вытолкнуть его не могу, ничего вообще не могу — замерла, застыла. Вот и все, это конец, не понять ведь невозможно будет, если Поля глаза откроет, и тогда… что же тогда?!

Я бы рассмеялась, если бы могла. Это ужасно звучит: если моя дочь откроет глаза — весь мир разрушится!

— Тебя Надя отвратительно воспитала, все же, — Евгений Александрович вошел, не дождавшись моего приглашения, и закрыл за собой дверь. — На кухню идем.

— Сейчас я Полину уложу…

— Нет уж, втроем посидим. Ты, я, и Алина, — он пошел на кухню, не подумав разуться.

И это покоробило меня больше всего, больше того даже, что вытащил в ночь, и Владу кинул, как собаке кость. Отношение свое показывает, презрение в каждом взгляде, в каждом жесте. И я не понимаю, за что.

Он — взрослый мужчина. Состоявшийся бизнесмен, мой отец приемный, и… нет, не ненавидит, а ничтожеством считает. Ничтожеством, в доме которого даже уличную обувь снять будет лишним.

— Не Алина, а Полина, — поправила я, и пошла в сторону спальни.

— Я же сказал: ребенка с собой неси. Хочу посмотреть на нее! Дай девочку мне, — он приблизился, а я Полю крепче прижала к себе, и головой замотала отчаянно — нет, ни за что не отдам!

И Полина проснулась. От моих излишне крепких объятий глаза открыла, и заплакала обиженно — глупая мама на руках таскает, и спать не дает.

— Тише, Поля, тшшшш, — начала укачивать ее, слезы успокаивать, хотя меня бы саму кто успокоил. И Полина чувствует мою панику, она всегда ощущает мое настроение очень чутко, а потому не успокаивается. Личико покраснело, она ревет, сейчас Катю разбудит, и станет совсем весело — подруга всю ночь не спала, и добрым настроением в такие моменты не страдает.

— Она от Влада, — голос Евгения Александровича я услышала за спиной, и Полина заинтересованно притихла. — Теперь можешь идти и укладывать ее, я подожду.

Глаза! Он ее глаза увидел, обошел меня, и посмотрел, и… заберет ее теперь?!

В спальне мечусь, как полоумная, и мысли одна безумнее другой, вплоть до того, чтобы через окно сбежать. Но этаж не первый, и не второй, а значит, нужно выходить, и воевать.

За свое драться!

Я, может, и не самая лучшая мать, но и этой семейке я Полину не отдам. Известно мне, какое из двух зол лучшее — я. Я нормальной стану, я успокоюсь, когда уеду отсюда, и Влада вычеркну из жизни окончательно, буду Поле хорошей мамой.

— Глазки закрывай, бай-бай-бай, — шепотом допеваю, и Поля засыпает с обиженным выражением на хорошеньком личике.

Заснула, а мне выходить пора. И воевать!

Вошла в кухню, где за кухонным столом сидел Евгений Александрович, а на лицо его выражало крайнюю степень отвращения. Ну да, небогато: дешевые пластиковые окна; маленький, советский еще холодильник; старый, треснувший местами кафель и желтый потолок. Не пятизвездочный отель, и не элитные апартаменты, а квартира, ремонта не знавшая лет тридцать.

— Я Полину не отдам, так и знайте! — заявила агрессивно, вспомнив, что нападение — лучшая защита. — Сегодня же пойду документы восстанавливать, и ничего вам не обломится. Вам ее не отдадут, я… я в суд подам, расскажу, как вы со мной обращались, и вы, и Влад. Таким ребенка не отдадут!

Сказала, и сама не поверила в то, что сказала. Ведь отдадут им Полю, если они этого захотят. У них деньги, а у меня ничего нет, даже имени, и это самое главное. Деньги — это главное, будь они прокляты.

— Жуткий клоповник, — Евгений Александрович будто не слышит меня. — Ты в курсе, что в бывшем борделе живешь? Или здесь и сейчас подобные услуги оказывают? Я бы не удивился, — он словами бьет также, как и Влад, унижает, и я не хочу ругаться, я хочу узнать…

— Что я вам сделала? — голос мой мертв, устала я от Гараев, всю душу вынули.

— Ничего. Садись, — кивнул он на стул напротив. — Чай мне твой дешевый не нужен, просто сядь. Ничего ты мне не сделала, прошлое я забыл, и как Влад не виню за былое. Но вот за настоящее я зол, девочка. Ты моего сына изводишь, и это прекратить нужно! Я надеялся, что он трахнет тебя, и в себя придет. Или изобьет, выместит злость, да хоть что-то сделает, а он на дно опускается. И все это ты!

— Да как вы…

— Молчи, — скривился он, и, сверкнув глазами, достал из внутреннего кармана пиджака пухлый белый конверт. Положил его на стол, и придвинул ко мне, ведя двумя пальцами. — Полина твоя мне не сдалась, она — еще один камень на шее. Забирай деньги, и уматывай. Можешь документы восстановить, можешь новые купить, но домой не возвращайся, и про Петербург с Москвой забудь. Подальше от моего сына уезжай, хватит его с ума сводить, итак натворила дел.

Первый порыв — разорвать эти деньги, и в лицо ему бросить, чтобы клочья разлетелись. Или в окно вышвырнуть на радость местной детворе и гопникам. Или гордо отказаться, и на дверь указать, но…

Но деньги мне нужны.

И уехать нужно подальше, жить начать, хоть попытаться.

— Правильное решение. Документы я помогу сделать, и тебе и ей, — кивнул он за спину, туда, где моя спальня, в которой Поля спит. — Лучше свое старое имя возьми, и фамилию тоже. Матери или отца, не Гарай. И отчество девочка пусть носит не по имени моего сына. Запомни, Вера, — нахмурился он неприязненно: — вы обе нам никто. Днем заеду за тобой, бери ребенка, и оперативно сделаем документы, а затем ты исчезнешь!

Он высказал все это — то, чего я на самом деле хотела, и что обижает больше всего. Не то, что я не нужна — к этому привычная, но вот Поля… они ведь не знают ее, а она — самое прекрасное существо на свете. И так легко, так брезгливо от собственной внучки отказываться — это нужно вместо сердца иметь камень. Или кусок льда.

— В полдень будь готова, — бросил Евгений Александрович, и вышел из кухни.

А я даже провожать не пошла. Голова кругом от всего этого, и облегчение смешивается со злостью, дикая мешанина светлых и темных красок, а по итогу грязь.

Я сделаю документы, и уеду.

Во Владивосток уеду, я ведь помню мой родной город, до сих пор он в памяти живет. Может, там я смогу быть счастливой, и наладить свою жизнь, которая именно во Владивостоке и начала крениться?!

— Вот как? — прошипела незаметно вошедшая в кухню Катя. — Значит, решение принято?

В руке ее чемодан, глаза сужены. Тоже изводить меня пришла, разговор подслушивала.

— Принято, Кать. Не думаю, что меня посадят за то, чего я не совершала. В любом случае, я устала от всего этого, прости, — поднялась, пытаясь объяснить ей все, сказать, что люблю ее, но дочь важнее, и она поняла бы, если бы мамой стала.

Но Катя выставила вперед наманикюренную руку, и головой покачала. А на лице такое же выражение, какое и у Евгения Александровича было — неприязнь.

— Ты просто неблагодарная сволочь. Вот и оставайся один на один со своими проблемами, — Катя развернулась, и уже в коридоре выплюнула: — Да пошла ты, Вера!