Глава 9

Дома бардак ужасный: дверцы шкафов приоткрыты, вещи валяются как попало, натоптано. И Полины нет. Забрали, отняли девочку мою.

— Полечка, я сейчас. Я не позволю им, — прошептала, и выбежала следом.

По лестнице летела вниз так, что чуть ноги не переломала, но лишь бы успеть, лишь бы не опоздать. Не могут у меня ребенка забрать, они — чужие, а я — ее мама, как же так?!

— ВЫ! СТОЙТЕ! — закричала, увидев, как женщина-монстр подходит к машине с Полиной на руках. — Отдайте, слышите?!

Услышала, но я и подбежать не успела к машине на полупустой парковке, как Анна Алексеевна села в авто, и они уехали. Слезы бежали по щекам, стекая на приоткрытые губы, и по вкусу это не соленая вода была, а кровь, обволакивающая сжатое спазмом горло.

Дышать нечем, жить незачем.

То, чего я боялась — случилось. Дочь с чужими людьми, равнодушными к ней, им же всем плевать, лишь вид делают, что заботятся, а на самом деле я все знаю про них. Сама ведь прошла через эту чертову систему, а теперь и Полина, о Боже мой, Полина там не окажется!

— Деньги! Им же просто нужно денег дать, — выдохнула я, и рассмеялась я от собственной глупости, и также быстро, как на улицу бежала, понеслась обратно.

Домой.

Там конверт лежит, а в нем деньги. Как же я сразу не поняла? Как позволила этот цирк устроить?

Полицейский сказал, что на меня в опеку жаловались, но я ведь только сегодня паспорт получила. А значит, это ложь! Как и то, что Полечка истощена, что у нее синяки — нет этого и в помине, я бы лучше себе нож в сердце воткнула, чем ребенка ударила. Что своего, что чужого.

Лгут. Деньги выбивают.

— Сволочи, какие же сволочи, — дрожащими пальцами закрыла за собой дверь в эту квартиру, ставшую чужой — дочери здесь нет, Кати тоже. Но подруга хоть вещи взяла, а Полю унесли в чем была, и у меня словно часть сердца вырвали. Часть души.

Я подошла к столу, и рассмеялась, вытирая слезы с лица. Ручку лживая сука из инспекции свою забыла, а деньги мои прихватила, конверта ведь нет.

— Нет, не может все быть так плохо, — помотала головой, и попыталась собраться. — Я, наверное, убрала деньги куда-то, и забыла в суматохе. Сейчас найду, дам взятку, и верну Полину.

Но не нашлись деньги. Ни на холодильнике, ни в шкафах, вообще нигде их нет. Лишь мои пятьдесят тысяч, которые скопить удалось, в сумочке остались, и все. А значит… значит дочку не вернуть, все ведь деньги решают, как Гарай говорил.

— Гарай! Он… он поможет! Он обязан помочь!

Еще секунду назад я была в упадке. Казалось, после потери этих проклятых денег, все было кончено, но нет. Всегда есть шанс, нужно лишь собраться, и подумать. Евгений Александрович обязательно поможет мне Полину вернуть — он влиятельный, со связями, да один его звонок, и мне ребенка принесут сами, да еще и извиняться будут.

Пустой слинг я сняла с тяжелым сердцем, а затем выбежала из квартиры, в который раз за этот жуткий день. Каждая секунда казалась промедлением, с каждым вздохом сердце сжималось: пока в маршрутке ехала, когда в метро спускалась — эти жуткие эскалаторы просто бесконечное количество времени отнимают.

И мысли в голове, эти ужасные мысли.

Анна Алексеевна говорила про синяки, про истощение. А что, если она Поле больно сделает? В отчете ведь солгала, и все должно совпадать…

— Нет, нет, нет, — пробормотала, впившись ногтями в ладонь, и выбежала из метро. Спортсменка из меня аховая, но до компании Гараев я домчалась так быстро, как могла, и все равно, казалось, что я безбожно опаздываю, что время теряю.

— Я к Евгению Александровичу, — задыхаясь, сказала на стойке ресепшн. — Это срочно!

— С вами все в порядке? — нахмурилась мелированная блондинка, будто мне до светских разговоров.

Со мной все не в порядке с самого рождения, но кому вообще до меня есть дело?!

— Позвоните Евгению Александровичу, пожалуйста. Скажите, что Вера пришла, он примет, честно. Это очень срочно, я… я его дочь. Просто наберите его, и скажите, в какой мне идти кабинет!

Я не говорила, я почти кричала, выплевывала слова, гнев свой и страх на чужого человека выплескивала. Всегда истеричек ненавидела, особенно тех, кто скандалил на виду у всех, устраивая представление, но сейчас я ничего не могла с собой поделать.

Эта девчонка воровала мое время, время моей дочери воровала. Вот и сейчас она уставилась на меня голубыми глазами, и не подумала даже пропуск протянуть. Или позвонить наверх.

— Вы издеваетесь? Неужели сложно поднять трубку, и набрать… — в отчаянии начала я кричать, но меня прервал голос за спиной.

— Вера, ты ко мне?

— Влад, — всхлипнула я, обернувшись к нему. Пришла я к его отцу, но именно Влад сейчас должен быть рядом — отец моей дочери. — Помоги, прошу тебя, у меня отняли дочь!

Дикая надежда снова загорелась во мне. Гарай-старший, Гарай-младший — оба они, кажется, могут все. И Влад вернет мне Полину, обязательно вернет!

Влад

Мы попрощались, но я знал, что увижу Веру. Уверен был в этом, и вот, она здесь и, как всегда, в центре внимания. Еще бы минута, и ее вывели с охраной, не появись я.

— Влад, ты… ты поможешь? — Вере больно сейчас.

Я ее боль всем своим существом чувствую. Плачет, глаза красные, лицо пятнами пошло, волосы взлохмачены и вид безумный абсолютно — оболочка трещину дала.

— Приходи вечером, у меня встреча.

— НЕТ!!! — вскрикнула, и вцепилась в мою рубашку пальцами, потянула так, что ткань затрещала, и уже тише добавила: — Нет, мне сейчас нужно. Если ты не можешь, то Евгений Александрович. Мне поговорить с ним нужно, он ведь влиятельный, Влад, у меня ребенка отняли! Не могу я до вечера ждать, я и минуты ждать не могу.

Выпалила, и я думал, что заплачет снова, в голос зарыдает, а Вера просто выдохнула шумно. И устало, будто сто жизней прожила, уткнулась мне в грудь лицом. И сейчас я ни о чем и думать не могу, только о ней, о ее близости, которая ломает меня.

И в чудовище превращает. Нутро скручивает, хочу и обнять, успокоить Веру, и оттолкнуть, пусть вечером приходит. Или завтра, или через неделю.

Поиграть с ней, она сама тоже видит, как действует на меня, и играет, так почему я не могу?

— Владислав Евгеньевич, нам пора, — финдиректор кашлянул, привлекая внимание.

А я головой покачал. Не могу уйти сейчас, хотя планировал именно это.

Слабак.

— Вера, отец уехал на десять дней. В Москве он. И тебе точно помогать не станет, с чего бы?

— Да, с чего бы? — нервно рассмеялась она, и подняла на меня лицо, а глаза сумасшедшие.

Дикие глаза, а в них целый океан.

— Идем со мной. Что случилось? И почему ты ко мне явилась за помощью? — спросил, заведя ее в лифт. — КО МНЕ, Вера, а не к кому-нибудь другому. Так уверена, что помогу?

Отпустить ее от себя не могу, и снова притягиваю, как жалкий помешанный лох. И снова мысли отключаются, да и вопрос мой идиотский — разумеется, Вера все знает обо мне. Можно вести себя как конченная сука, можно сестру мою убить, и признание это в лицо мне бросить, швырнуть ключи от машины в кусты, а затем прийти, и на груди плакать.

И я помогу, куда денусь?!

— Мне не к кому больше идти, — просто ответила она, и горько это прозвучало, безнадежно. — Я решила больше не прятаться, документы восстановила, и Поле тоже свидетельство оформила. А домой явились эти — полиция, опека. Сказали, — Вера задыхается, ей или слов, или воздуха не хватает, или жизни. Вывожу ее из лифта, и как маленькую, за руку, веду к себе в кабинет, — сказали, что я голодом дочь морила, что била ее. Младенца била, будто я совсем тварь! И грязно у меня, и вообще… забрали, а я умру без нее, Влад, просто умру!

А я хотел, чтобы ей больно было, и вот, Вере плохо. Она страдает, а мне легче не становится. Может, потому что мало? И стоит, и правда, выгнать ее вон, и наказать именно этим?

Ей ведь не к кому идти, разве что к тому, с кем трахалась, и от кого родила.

— Просто так детей не отнимают.

— Хоть сейчас сволочью не будь! — всхлипнула она. — Что угодно про меня думай, но дочь свою я бы никогда не обидела. Да и чужого ребенка тоже. И допустить, чтобы Полина в этой системе оказалась, я не могу. Я… ты прав, наверное, я плохая мать, и со мной что-то не так, но я стараюсь. Я правда стараюсь, Влад. Так не мучай ты меня, и просто помоги. Виноградова Полина Павловна — так ее зовут, сделай звонок, и пусть ее вернут!

И снова приказ, Вера не просит, а требует.

Вера — это Вера, и никогда она не изменится, черт бы ее побрал.

— Думаешь, у меня есть связи в опеке? Я — бизнесмен, а не чиновник. И помогать тебе я не вижу повода, — ответил ей, злясь на самого себя.

Что на слезы ее ведусь, на боль.

Что я сам не лучше Веры стал, а до встречи с ней таким не был, сейчас же в ублюдка превратился, под стать ей.

— Ты можешь, я знаю, ты все можешь, — нервно зашептала она, и надавила на мои плечи, вынуждая опуститься в кресло. А сама на колени мне села — осознанно, или в порыве своего извечного безумия. — Прости меня, Влад. За все прости, я солгала насчет Ники…

— Я говорил, чтобы ты не произносила ее имя! — снова злость проснулась, и я руки ее оттолкнул — вечно Вера врет, даже сейчас играет.

— Нет, нет, послушай, — она ладонь к моим губам прижала, и сама ближе придвинулась. — Это несчастный случай, я сказала, что убила ее, чтобы тебя позлить. Ника упала, с потолка начали падать обломки, конюшня ведь старая, а я вытащить ее хотела. Не убивала я твою сестру, клянусь тебе, не убивала! Ты должен мне верить, ты должен мне помочь, Полина — она же…

— Хватит! — оборвал ее, обхватив за плечи.

Встряхнул грубо, с новой силой за вранье ненавидя — Вера за идиота меня считает? За кретина? Несчастный случай, конечно, именно поэтому она ни психологам, ни полиции не рассказала, а врала, что не было ее с Никой в тот день. И следы от рук, и толкнули сестру — я читал отчеты.

— Но я же…

— Заткнись, про Нику я больше не стану слушать. Еще слово о ней, и я сам выволоку тебя на улицу, ясно? — сдавленно прорычал, и в противовес своим словам прижал ее к себе так крепко, как только мог.

Сглотнул тяжело — от ее близости голова кружится, рот наполняется слюной, я хренов наркоман, я просто жалкий наркот. Надо выпить, и решить, чего я хочу, пока я могу соображать.

— Хорошо, про нее больше ни слова. Но… ты ведь хочешь меня, так? — Вера отодвинулась от меня, и прямо в душу заглянула, уничтожая своими словами — разумеется, она знает, как на меня действует. — Если тебе это нужно, я буду спать с тобой. Что хочешь можешь творить — ты, друзья твои, партнеры, или кто скажешь. На все согласна, на что угодно. Распоряжайся, Влад, я — твоя, только дочь мне верни. Больше мне предложить нечего.