Пролог

Арсений В зале суда народа немного. Не каждый день проводят слушанья по делу мэра города. Вернее, его дочери. Этот – исключение. Главный подозреваемый – я. Истец – она. Дочка мэра и примерная девочка. Единственная дочь и надежда могущественного ублюдка. Ее пока что нет в зале. И как бы я ни желал видеть мою любимую девочку, сегодня бы предпочел, чтобы она осталась дома. Смотрела свои дурацкие сериалы после того, как выучит очередной предмет к экзаменам и при этом поедала тосты, обмазанные шоколадно-ореховой пастой. В идеале, чтобы накормила ими еще и меня, но здесь не до выбора. Я бы многое хотел изменить. Изменил бы. Но кто я и кто они? Те, что сидят на скамье позади адвоката и постоянно шепчутся, грозно посматривая в мою сторону. Она похожа на свою мать. Такие же красивые глаза. Блестящие и очень длинные волосы. Губы… Губы моей девочки сводят меня с ума. Стоит ей их выпятить, когда что-то увлеченно пишет или облизывает, стоит им едва подсохнуть. Когда ей жарко, она сужает их красивой буквой «у» и дует на свою грудь, теребя ткань майки. Каждое ее движение, иногда и мысль… они мне подвластны. Я знаю их наизусть. Точнее, знал. Сейчас я теряюсь в догадках. Что будет дальше? Кто мы друг другу теперь? Когда я в дурацком костюме и вменяемым адвокатом наперевес против их знаменитого Шерлока Холмса. Он сказал, что дело дрянь. Как же банально все это. Богатая девочка и бедный парень из детдома, которому однажды повезло. Повезло ли? Вроде бы не стоило даже смотреть на нее. Но кто бы меня остановил? Никто. Даже я сам. Ей нужно просто сказать правду. Ту правду, которую знаем мы вдвоем. Не ту, в которой меня обвинили месяц назад. Или же прошло куда больше времени. Я потерял счет бесконечным дням, сидя за решеткой. Открываются главные двери и наконец я вижу ее. Павлова Таисия Викторовна. Она идет ровно. Громко, стуча каблуками, которые терпеть не может. В платье, что облепило ее, словно пытается задушить собой, которое презирает. С высоко собранными в тугую прическу волосами, которую ни за что бы не сделала по доброй воле. Она любит, когда они падают на ее спину, а спереди их поддерживает обычный спиралевидный ободок или моя рука. Я смотрю. Слежу за каждым движением ее ног, рук, губ. Тая в черных очках. И я жду лишь одного – когда она их снимет и посмотрит на меня. Это важно. Всегда было важным для нас с ней. Зрительный контакт. Чтобы понять друг друга без слов. Мы понимали. Всегда. Льдинка, как я привык ее называть наедине, располагается рядом с адвокатом. Оборачивается к отцу, который что-то ей говорит и затем садится ровно. Ее пальцы, которыми она держит сумочку, дрожат. Они продолжают дрожать и когда она медленно снимает очки. И когда поворачивает ко мне свою голову. – Глаза в глаза, Тая. Посмотри на меня, – шепчу про себя. В этот момент я вижу многое, что скрыто за этой надменностью дочери мэра. Богатенькой мажорки. Я вижу другое. Боль, сожаление, страх, приговор. Она также медленно отворачивается, чтобы камеры, которые снимают репортаж о громком деле, запечатлели всю достоверность огромной лжи, ведь каждый воспринимает ее за чистую монету. Больше она на меня не смотрела. А вот я не сводил с моей любимой лгуньи своих глаз. Даже когда судья просила меня об этом. Когда Тая говорила, что я преследовал ее. Втирался в доверие. Брал ее нежное тело насильно. Разве я мог такое сделать? Поступил бы с той, что стала дороже своей собственной жизни, причинить ей боль? – Вы узнаете эти простыни, Таисия? – спросил ублюдок-адвокат, поднимая пакет с «уликой». Бежевая шелковая ткань, окрашенная в темно-алый… цвет ее девственной крови. Я тоже помню их. – Да, они были в моей комнате на постели… в тот день, – опускает глаза, отворачивается. Потому что и мне знакомы эти простыни. В тот день мы занимались любовью. Впервые. Любовью… Я стал ее первым. Присвоил себе мою льдинку. Заявил свои права. А она говорит… – Арсений Романович Буров, принуждал вас к интимным отношениям? Все замерли. Каждый ждет своего ответа. Кто-то правдивого, кто-то необходимого сейчас. – Да. «Твоя ложь коварна…» – В тот день, двадцать четвертого июля, господин Буров, насильно принудил вас к сексу с ним? Шепот стих снова. Не потому, что им важно услышать ответ, маленькой лгуньи. Они уже давно для себя все решили. Просто так положено. Просто камера может не четко записать новую ложь. – Да. «Твоя ложь больше не имеет границ, малышка Тая». – Буров Арсений Романович, вас изнасиловал? Контрольный. Словно до этого два его вопроса не объявили мне приговор. Потому что им этого мало. Им нужно услышать это слово из ее уст. – Посмотри на меня, Тая. Посмотри и скажи, – шепчу себе под нос. Она молчит, и зал суда заполняет рокот немногочисленной публики, отскакивающий от его прогнивших стен коротким эхом. Но она поднимает голову и смотрит на меня. А я больше не могу прочесть то, что в ее глазах написано. Потому что моя льдинка, та, кто любила и отдавалась мне со всей чистотой в сердце и разуме со всей любовью, не предала бы меня. Та кукла, что сейчас стоит там за тумбой не она. Это другая. Чужая. Не моя… – Да, – всхлип. – Он меня изнасиловал. «Твоя ложь – мой билет в чистилище, подписанный твоей изящной кистью». А ведь я тебя любил также сильно… Но с одной разницей. Я продолжаю тебя любить, а ты нет… Приговор. Срок. Дорога. Пять лет, Таисия. Через пять лет я выйду и найду тебя. Моя красивая предательница… Моя любимая лгунья…