Глава 17

Глава 17

Ника

Утро начинается с чувством, что на руке нет часов. Они меня будили вибрацией. Но сейчас часов нет, а по ощущениям… Примерно столько же времени. Или я заблудилась?

Дверь открывается.

— Прибери постель. У тебя пять минут. Потом туалет. Утренние процедуры.

Скриплю зубами, но делаю все, как надо. Молча.

Пошел ты.

Можешь не считать минуты, уж три минуты я про себя сама посчитаю!

— Завтрак.

На этот раз желудок жалобно булькает, предлагая: давай поедим, а? Ну, давай поедим…

Я отказываюсь. Пью воду и потом долго-долго слушаю, как горестно возмущается голодный желудок.

Ничего. Я упрямая…

И голодная.

Какая же я голодная…

Второй день повторяется, как первый.

***

На третий Дан уже молча открывает, я сама знаю, что нужно делать. Тут действий… на несколько минут, а потом тупо лежать и думать, ворошить прошлое, чувствовать, как голова кружится от голода.

Наверное, и этот день пройдет по предыдущему сценарию, и…

Но внезапно дверь открывается раньше.

— Прогулка.

Дан придвигает стопку вещей.

— Пешая прогулка. Одевайся.

***

Лес начинается почти сразу же за домом. Вообще-то я люблю гулять здесь, но только не сейчас, когда все будто в наказание.

Я иду за Даном, потею и злюсь: не понимая, кто кого наказывает.

Он — меня, или я — себя.

От голода и свежего воздуха голова кружится, меня пошатывает.

Тропинку протаптывает Дан. Снега навалило за эти два дня много. Ноги вязнут в снегу, с каждым разом вытаскивать все сложнее и сложнее.

Жар. Головокружение.

Пот заливает глаза.

Сил в очередной раз сделать шаг почти не остается. Я все чаще делаю передышки. Новая остановка, я едва жива.

С трудом дышу. Перед глазами снег начинает чернеть, взгляд мажет в сторону. Я глубоко оседаю в рыхлый снег.

Жду, пока мушки перестанут кружить.

— Как самочувствие?

Молча пытаюсь встать. Оказывается, это не так-то просто. Плакать хочется. Веду заснеженной варежкой по лицу, услышав совсем рядом около себя глубокий вздох с раздражением.

Дан молча вытягивает меня за шиворот из снега, оттаскивает в сторону. Усадив на поваленное дерево, он снимает с плеч большой рюкзак, достает термос, встряхивает его несколько раз энергично, наливает.

— Пей. Не то свалишься.

В морозном воздухе вкусно тянет запахом кофе, внутри все аж в трубочку сворачивается от зова пригубить.

Отрицательно качаю головой.

— Пей или я затолкаю в тебя. В мои планы не входит хоронить труп дурочки, решившей уморить себя голодом.

— А что входит в планы? Трахать?! — спрашиваю нервно.

— Нет. С тобой скучно. Никакой отдачи. Пей.

Я делаю глоток горячего напитка. Вкусно… Немного сладенько и… чертовски жирно.

— Там, что, масло какое-то?!

С трудом удерживаю жидкость.

— Это бронекофе.

— Броне… что?

— Бронекофе, — терпеливо поясняет. — Крепкий кофе, сливочное и кокосовое масло. Питательно. Пей…

Осушив горячую чашку, вдруг понимаю: он сказал, что со мной скучно. То есть в сексе…

В сексе скучно — мерзавец.

На такую провокацию не ответить не в моих силах просто!

— Было бы скучно, не натягивал.

Все, молчу.

Теперь молчу.

Молчу!

— У меня отпуск. Планировал шлюху снять. Но ты под рукой оказалась. Думал, сгодишься. Нееет, — делает крупный глоток, закрывает глаза. — Лучше шлюха.

Ах ты… козел!

Горный белоснежный козел.

И костюм лыжный надел такой же светлый, если ляжет в снег, его и не отыскать!

Сказал, что я хуже шлюхи. Скучно!

Скатав снежок, запускаю ему прямиком в лоб и… бегу.

Делаю потрясающий рывок, но не сделав и двух шагов в сторону цепляюсь за какую-то корягу, что торчит из-под снега, и падаю пластом.

Пушистый снег забивается в нос и рот, холодит лицо.

— Гыыы… Тебе помочь?

Сажусь, отряхиваясь и оплевываясь.

— Мне лучше не мешать.

— Язык твой — враг твой. Самой же болтовня боком выходит. Карма!

— Как бы тебе боком не вышло. Сравнил невинную девушку со шлюхой. Как только язык повернулся!

— Ловко.

— Что?

— Ты спросила, как повернулся мой язык. Ловко повернулся.

— У тебя недельный запас скоро снова исчерпается. Причем на гадости. То есть бесполезно.

— А ты свой запас на приятности тратишь? Или на оскорбления? — задает вопрос Дан. — Еще пять минут гуляем, потом домой. Крышку от термоса верни.

— Кажется, я ее потеряла.

Мне приходится искать крышку от термоса. Она оказывается в куче снега возле ног Дана. Уверена, он ее видел, но не сказал. Не помог! А я, блин, как лиса зимой, в поисках мышей, под снегом искала!

— Домой. Шагай за мной.

Судя по прохладному тону, Дан снова переключается на режим экономии слов. В принципе, это даже неплохо: меньше гадостей в свой адрес услышу.

Но в груди все равно комком встает обида из-за несправедливости!

***

Я же ничего плохого не сделала. И не хотела обижать остолопа. Он первым начал, думаю в запале. Но потом раскручиваю назад и понимаю, что часть вины за собой признать можно.

Но лишь малую часть.

Разве он не должен был вести себя прилично?

Чем ближе дом Дана, тем невыносимее мысль, что снова придется ночевать в этой гадкой кладовке. Я только размялась, почувствовала пространство, свежий воздух…

Переступаю порог, и нутро сжимается от мысли: пребывание в этой каморке я не выдержу!

На фоне пребывания на свободном пространстве мысль о тесных стенах кажется просто невыносимой.

Я медленно раздеваюсь, стараясь отсрочить миг заточения.

— Туалет. У тебя три минуты, — бесцветным голосом сообщает Дан.

Стянув в себя комбинезон, он остается в одном термобелье, обтягивающем его мощное тело, словно вторая кожа.

Меня будоражит вид его широченной спины, и в памяти оживают воспоминания, как он меня подбрасывал и натягивал на себя, подбрасывал и натягивал.

И все эти пошлые воспоминания оживают только от вида его мышц при банальных движениях.

Так, пошлые мысли в сторону.

Мне надо как-то наладить контакт с этой секс-машиной, чтобы он меня отпустил. В идеале, мне надо найти новое тихое место…

— Послушай, Дан.

Он быстро оборачивается в мою сторону.

— Даниил….

— Дан, — обрывает. — Мое полное имя не Даниил.

— А как?

— Это будет иметь отношение к тому, что ты собиралась сказать?

Он вводит меня в ступор. Решительность тает под этим суровым взглядом.

Проще всего убежать, конечно. Но еще столько в каморке?! Нет…

— С едой нехорошо вышло.

— Вышло? — сощуривается. — У тебя вот-вот три минуты на туалет закончатся, а ты треплешься.

— Ладно. Я отвратительно… мерзко с едой поступила. Ужасно. Извини! — лицо горит, когда произношу слова извинений.

Грудь колет, язык плетет всякую чушь в попытке подобрать слова извинений.

— Я не хотела тебя обзывать. Это было сделано не со зла, а от… от… Глупо вышло!

— Хм.

Дан подпер подбородок рукой, потер его.

— И все?

— А что еще?

— Если бы ты видела, как тебя корежило, когда извинялась… — ухмыляется уголками губ.

— Так извинения приняты?

— Приготовишь ужин, нормальный ужин. Приму, — кивает. — Не расслабляйся, ты на испытательном сроке.

— Хорошо.

— Можешь идти.

— Спасибо! — улыбаюсь.

Так мало нужно для счастья: отобрать, и затем щедро вернуть…

— Спасибо!

— Ты уже говорила.

О боже.

Я могу не сидеть в четырех стенах. Извиниться было, конечно, сложно, но не так, чтобы невозможно.

Плюс ком из груди ушел и дышать стало легче! Появилось воодушевление…

О, я такой ужин приготовлю! Ты, Дан, пальчики оближешь! И сам захочешь извиниться, что сравнил меня со шлюхой!

Стопроцентно извинишься.

Папа говорил, что извиняются только слабаки и неправые. Кто сильный, тот и прав. Вот только я не в роли ни сильного, ни правого. Мои извинения — не стратегия. Просто, когда сказала, самой легче стало…

Если бы тебя не жрали могильные черви, папочка, я бы обязательно тебе рассказала, что извиняться даже приятно.

А ты бы извинился?

Извинился передо мной за все?