Глава 37. Сватовство
Эля
Я стою на стремянке, приставленной к дереву, старательно тянусь к веткам, собираю черешню в небольшой синий тазик. Второй день ее обрываем, а она все не заканчивается.
Погода ясная, солнечная, черешня сладкая, у меня во рту исчезло уже немало ягод. Но это ни на грамм не улучшает настроение. На душе черная тоска, и хочется плакать. Чем я, собственно, полночи и занималась.
Вчера я даже сняла номер телефона Остапа с блока. Но разве он позвонил? Что-то написал? Фигу с маслом. Правда, я ему тоже ничего не писала, но не потому, что не хотела, а потому что понятия не имею, что писать. Да он, наверное, после вчерашнего и не ждет от меня ничего. Уехал с концами.
Мама стоит внизу, обирает ветки с левой стороны дерева, параллельно учит меня жизни:
– Вот будь у тебя хоть немного житейской мудрости, ты бы в такую ситуацию не попала. Ты же понимаешь, что рожать в восемнадцать без мужа, без образования – это ужас. Ты не осознаешь, что тебя ждет, дочка!
– Еще посоветуй мне сделать аборт! – стону, совсем на нее обиженная.
– Какой аборт? – охает она. – Вот сделай я в свое время аборт, не было бы тебя. А ты у меня такая красивая, хорошая, добрая…
– Тогда чего ты ворчишь? – возмущаюсь я. – Я, может, тоже рожу красивую и добрую дочку…
– В том, что ты родишь хорошего ребенка, я не сомневаюсь, – пыхтит мама. – Только рожать надо от хороших отцов!
– Ты так говоришь, как будто я забеременела специально! – снова на нее обижаюсь.
– Ой, что с тебя взять, – машет рукой мама. – И все-таки ты могла сначала к нему присмотреться, прежде чем беременеть. Мне за километр видно, что ненадежный. Все по командировкам разъезжал, да по делам, а ты как сбоку припеку.
В этот момент я очень жалею, что рассказала маме подробности про наши с Остапом отношения. Про натуру и приключения с кипятком, само собой, умолчала, про эротические костюмы тоже, но про остальное сказала.
– Мама, хватит уже, – прошу ее.
Но она и не думает успокаиваться, продолжает есть меня без ножа и вилки:
– Пойми, Эля, мне за тебя как за себя обидно! Вот, например, вчера как он себя с тобой повел? Ну привез серьги, спасибо, а потом разок кольцо показал и усвистал в дальние дали, на этом все. Настоящие мужчины так просто не сдаются. Неужели он не мог с тобой по-нормальному поговорить, как-то поухаживать?
От ее слов мне хочется рыдать еще сильнее.
Ведь и правда Остап вполне мог бы хоть еще один маленький разочек попробовать позвать меня замуж, проявить хоть чуточку чувств. Я за ночь все что могла передумала, пожалела о своих резких словах. Ведь если он про Степана не знал, получается и не виноват. А я набросилась на него со своими обидами, которых скопила в душе целую кучу… Теперь он точно больше не приедет.
– Мужчины ценны поступками! – все продолжает кипеть негодованием мама. – А от твоего Остапа где поступки?
Тут в разговор вступает сестра Светка:
– Зато он красивый…
Невольно усмехаюсь ее оценке. Похоже, что сестре Остап тоже понравился. А кому он вообще может не понравиться? Красивый, холеный мужик. Не мой… У меня от него только и осталось, что лялька в животе. Вот и все его поступки в мою сторону.
– Не подслушивай! – ругается на сестру мама.
– Это как? – удивляется она. – Я же рядом стою, помогаю.
– Уши закрой и помогай, – продолжает ворчать мама.
По ней видно, она и половины не высказала, что собиралась. А я уже слушать ее не могу, хочу кинуть таз с черешней прямо на землю и убежать в дом.
В этот самый момент мы вдруг слышим звук подъезжающей машины, у нашего двора останавливается черный джип.
Машина Остапа. Все-таки приехал! Но шокирует меня даже не это.
Джип украшен цветами. На крыше красуются лилии, а капот оплетен белыми лентами.
Я с отвисшей челюстью наблюдаю за тем, как из машины выскакивает Остап. Весь разряженный, в белой рубашке, черных брюках, гладко выбритый. Он спешит открыть дверь и помочь выйти… Светлане Леопольдовне! Боже, а бабушку зачем привез?
Главное – к калитке не идут, направляются к багажнику, что-то оттуда достают.
Вскоре появляются у забора с большой корзиной, полной шоколада и фруктов. При этом Остап держит в руках аж три букета роз.
Вскользь отмечаю, что челюсть отвисла не только у меня. Мама и сестра также стоят с разинутыми ртами.
Светлана Леопольдовна тем временем приосанивается. Она тоже разряжена как на парад – сама в длинном бордовом платье, волосы аккуратно убраны наверх, при макияже. Я никогда не видела ее такой красивой.
Светлана Леопольдовна приветливо машет нам и говорит идеально поставленным голосом:
– Хозяюшка, ворота открывай, сватью в гости приглашай!
Мама стоит в ступоре, сестра тоже.
Я оживаю первая.
Быстро спрыгиваю со стремянки, кладу на землю таз с черешней, пихаю маму в бок:
– Может, откроем?
Она будто очухивается от анабиоза. С обомлевшим видом идет к калитке, мы с сестрой спешим за ней, выходим на улицу.
– Здравствуйте, – тянем хором.
И тут Светлана Леопольдовна выдает:
– Мы пришли к вам в этот час. Есть у вас товар для нас. Дева ликом превосходна, и умна, и бесподобна!
При этом она показывает на меня, а потом ведет рукой к Остапу.
Продолжает:
– А у нас купец лихой – парень славный, молодой, работящий, некурящий, твердо на ногах стоящий! Очень хочет он жениться, с вами всеми породниться.
– Вон оно что… – пищит мама, хлопая ресницами.
Светлана Леопольдовна пихает в бок Остапа, подбадривает:
– Давай.
Он подходит к нам, дарит каждой по букету. Маме достаются белые розы, сестре розовые, а мне красные.
Когда Остап вручает мне цветы, так пристально на меня смотрит, что я теряюсь.
А потом он выдает таким же, как у бабушки, бодрым голосом:
– Могу весь мир я обойти, такой, как ты, мне не найти. Хочу с тобой я жизнь прожить, судьбу с тобою разделить. Я обещаю верным быть и быт, уют семьи хранить, и зарабатывать деньжат. Беречь тебя всегда я рад!
От его речи в шок впадают все – и мама, и сестра, а особенно я.
Вроде оно и понятно – выучил стих, рассказал. Просто красивые фразы, которые придуманы не им. Но как затронули…
Стою, слова вымолвить не могу, чувствую, как глаза начинает нещадно щипать. Сейчас ка-а-ак разревусь!
Словно через вату слышу голос мамы:
– Может быть, пойдем в дом? По-нормальному поговорим?
Она буквально спасает меня от позорного слезоизвержения.
– Меня, кстати, Валерией Константиновной зовут, – продолжает мама приветливо.
– Светлана Леопольдовна, очень приятно.
Мы все вместе заходим в дом, мама приглашает гостей в гостиную, усаживает на диван. А дальше руководит железной рукой:
– Сейчас будем накрывать на стол. Эля, достань белую скатерть, Света, поставь чай. Мы утром испекли бесподобные пироги с черешней, как знали…
Очень скоро гостиная преображается.
За каких-то несколько минут мы в шесть рук накрываем красивый стол, ставим пирог с черешней, расставляем праздничный сервиз. Мама торжественно водружает в центре принесенную гостями корзину фруктов.
Рассаживаемся.
Неловко молчим.
Первой заговаривает Светлана Леопольдовна:
– Признаюсь честно, когда я познакомилась с Элечкой, сразу поняла, что девочка – чистое золото. Умница, отличница, еще и работящая, аккуратная. Когда квартиру снимала, все в идеальном порядке держала. А какая красавица… Я полгода к ней присматривалась, ни одного изъяна не увидела.
– Да, дочка у меня всем на зависть, – гордо заявляет мама.
– Я же и говорю, вам есть чем гордиться. Еще хочу сказать, что очень рада с вами познакомиться, теперь вижу, в кого наша Элечка такая умница. Вся в мать!
Мама цветет улыбкой, мгновенно находит общий язык с бабушкой Остапа. Они щебечут, как лучше подруги. Смотрю на родительницу, и не верю своим ушам. Как соловьем заливается, будто еще недавно совсем не ругала Остапа на все лады, а ждала в гости.
Светлана Леопольдовна тем временем продолжает:
– Я к вам, Валерия Константиновна, со всем уважением, ведь понимаю, какой это труд, самой растить детей.
– Да бросьте, можно просто Лера, – мило отвечает мама.
– Я, знаете ли, тоже Остапа растила сама, – говорит Светлана Леопольдовна. – Его родители скончались, когда мальчику было четыре. Сгинули в проклятые девяностые, связались с нехорошими людьми. Я взяла мальчика к себе, воспитывала, любила. Может быть, не все у меня идеально получалось, но вырос достойным человеком. Поначалу было тяжело, кто в те лихие времена жил, тот поймет… Помню, с деньгами была совсем беда. Так Остап что удумал, только в первый класс пошел, уже мне заявил: «Бабушка, я стану бизнесменом, у нас всегда будут деньги». И стал! Сколько работает, трудится, вот только не хватает ему надежного тыла, хорошей жены. Вот мы и приехали свататься…
Я сижу, ресницами хлопаю. Только тут до меня доходит – я же должна что-то на это ответить, да? Ведь это ко мне приехали свататься.
Вообще, хорошо было бы что-то ответить Остапу еще на улице, когда он читал мне тот трогательный стих. А я ничего не сказала. Сильно не ожидала, растерялась, стояла там, как дурочка. И сейчас сижу, как дурочка, понятия не имею, что мне делать.
Вдруг вижу, как Остап взглядом показывает мне на кухню.
Хочет поговорить наедине?
Тут же вскакиваю с места, тихонько говорю:
– Я принесу еще чаю.
Поворачиваюсь, иду на кухню.
Слышу голос Остапа:
– Я ей помогу.
Он идет за мной…
От осознания этого у меня дрожат колени, гулко стучит сердце.
* * *
Остап
Спешу за Эльфом, плотно закрываю дверь кухни.
Она останавливается у стола, поворачивается ко мне. И снова этот взгляд затравленного олененка, который того гляди разрыдается. Она мне этим взглядом за последние пятнадцать минут всю душу изъела.
Подхожу, наклоняюсь к ней, спрашиваю ласково:
– Элечка, что с тобой? Почему глаза на мокром месте?
Она закусывает губу, отворачивается от меня, трет щеку.
Неужели настолько мне не рада?
– Не надо было, наверное, все это устраивать, – говорю с сожалением. – Я как придурок с этим сватовством…
Эля вскидывает на меня полный обиды взгляд. Откуда эта обида взялась, ведь еще секунду назад ее не было?
– Так зачем приехал свататься, если не хотел? – спрашивает она с надрывом.
– Я хотел, – сразу поясняю. – Хоть еще раз тебя увидеть, попытаться как-то… Эль, я понимаю, что сделал тебе больно. Но я не нарочно, поверь. Если бы я хоть на секунду предположил, что Степан к тебе полезет, я бы ни в какую командировку не уехал. И я стопроцентно не уехал бы, зная, что, когда вернусь, ты меня бросишь. Меня много раз бросали, потому что характер дурацкий, поладить со мной сложно. Но когда ты бросила, у меня будто выдрали сердце…
Странно, но я вижу в ее взгляде понимание, отражение своих эмоций.
Она отвечает:
– Я ровно так же себя чувствовала, когда ты уехал. Мне было очень больно, Остап!
– Прости меня, пожалуйста, что я ранил тебя, – говорю от сердца. – Ты мое сказочное, самое любимое на свете создание, я никогда не хотел тебя ранить…
– Любимое? – робко спрашивает она.
– Очень любимое! – сразу отвечаю. – Люблю тебя! Ты не поняла, что ли? Иначе зачем бы я вчера мчался к тебе с кольцом?
– Ну, ребенок… – она поглаживает свой плоский животик.
Ребенок, да. Там у нее мой малыш. Но люблю-то я их вместе, а не просто его.
– Эль, я сухарь, – признаюсь ей. – Я к чувствам не привык, их еще недавно не было в моей жизни. Но появилась ты в том эльфийском костюме, и меня изнутри будто переломало всего. Я не сразу в себе разобрался, не поставил тебя на первый план, потому что никогда у меня на первом плане ни одна женщина не стояла. Но теперь я это первое место для тебя освободил. Если ты хочешь… И если ты хоть чуть-чуть меня любишь, или хотя бы приятен тебе, то, может, нам стоит попробовать?
– Я очень тебя люблю! – неожиданно признается она.
При этом кажется мне абсолютно серьезной.
– Любишь, значит? – на всякий случай переспрашиваю, а то вдруг неверно расслышал.
– Ага, – кивает Эля и все так же серьезно на меня смотрит.
Ее признание мгновенно пробирается мне под кожу, струится по венам героиновым кайфом, добирается до каждой клетки.
Я словно пьян, я счастлив донельзя. Но вместе с тем злюсь.
«Ну так а что ж ты мне все нервы вытрепала?» – хочу ей предъявить. Но вовремя прикусываю язык. Может быть, она просто не готова замуж вот так с наскока, вот и отказала мне вчера и промолчала сегодня на улице. Оно неудивительно, если учесть, как недолго мы были вместе, к тому же ей всего восемнадцать.
Вслух говорю другое:
– Если любишь, давай попробуем еще раз? Соберем твои вещи, переедем ко мне, будем жить вместе. Нам совершенно не нужно никуда спешить, со временем узнаем друг друга получше, приживемся, а там и ребенок появится.
– А жениться? – вдруг спрашивает она.
То есть замуж все-таки хочет?! А вчера что было? Активное проявление вредности? Впрочем, ей можно. Эля, пожалуй, единственная девушка на всей земле, от которой я готов вытерпеть сколько угодно вредности.
– Элечка, – внимательно смотрю ей в глаза. – Ты выйдешь за меня замуж?
– Да, – кивает она.
От ее ответа мне резко хорошеет.
Я настолько рад ее согласию, что еле удерживаюсь, чтобы не закричать: «Ура!»
Больше не могу выдержать, тяну к ней руки, сгребаю в объятия, крепко прижимаю к себе. Целую ее макушку, и так мне прекрасно оттого, что она рядом, даже обнимает в ответ, что моментально таю.
– Ты сейчас сделала меня очень счастливым, – признаюсь ей. – Только никогда больше не уходи от меня, договорились?
В этот момент слышу отчетливый всхлип.
Наклоняюсь к ее лицу, целую в лоб, в мокрые глаза, щеки.
– Не плачь, пожалуйста, – прошу ее.
– Не буду, – обещает она.
Но я-то вижу, как по ее щекам стекают новые слезинки.
Собираю их губами, снова смотрю на Элю. В этот момент она мне кажется самой трогательной, самой ранимой, в то же время и самой прекрасной. Моя нежная Эля! Я никогда не испытывал ничего подобного, настолько сильной любви.
Самое приятное – я теперь всю жизнь смогу вот так ее обнимать.
Мы выходим с Элей из кухни, крепко держа друг друга за руки.
– Мы решили пожениться, – объявляю всем.