Глава 47. Больная тяга

После разговора с отцом я еду домой. У входа в подъезд глаз падает на машину, ключи от которой я на эмоциях выбросил. Где-то в ящиках стола в моей комнате, кажется, лежат запасные.

По шуму телевизора в квартире я понимаю, что мелкие дома. Захлопываю дверь и кричу:

— Всем привет!

На мой голос из своей комнаты тут же вылетает Ира. Сначала устремляется ко мне, а затем резко тормозит и смущенно смотрит. Я быстро скидываю с себя куртку и обувь.

— Ну чего замерла? — спрашиваю с улыбкой. — Иди сюда.

Ира будто ждала моего разрешения. Тут же срывается навстречу и виснет в моих объятиях.

— Мишка… — ревет мне в плечо.

— Что за потоп? — смеюсь и целую ее в макушку. — Поверь, поводов нет.

— Миша, я хочу сказать, — отрывает от моего плеча заплаканное лицо, — ты самый лучший брат на свете! Даже лучше, чем Лешка.

Ира снова прижимается лицом мне в грудь и продолжает плакать.

— Хватит реветь, дуреха, — смеюсь. — Никто не умер.

Я слегка приподнимаю голову и вижу Лешу, привалившегося к дверному косяку своей комнаты. Он стоит в нерешительности и явно не знает, куда себя деть.

— А ты чего там, как партизан? — обращаюсь к нему. — Иди давай сюда.

Леша медленно направляется к нам и где-то в полушаге неуверенно останавливается. Я кладу ему руки на плечи и притягиваю к нам с Ирой.

— Так, хватит разводить потоп, — строго обращаюсь к сестре. — Ничего не изменилось. Я по-прежнему ваш старший брат, а вы по-прежнему мои мелкие.

Ира вытирает слезы и быстро кивает головой. Леша крепче меня обнимает и тихо говорит:

— Не исчезай больше так. Я думал, мы тебе уже не нужны.

— С ума сошел? Вы самое главное, что у меня есть.

— Ты три недели не звонил и не появлялся. Родители сказали не трогать тебя. Я думал, ты больше не придешь.

— Мне нужно было немного времени. Сейчас все в порядке.

Мы с братом крепче сжимаем друг друга в объятиях и отпускаем. Ира уже наконец-то прекратила лить слезы и, размазав по лицу косметику с соплями, даже стала немного улыбаться.

— Ну что? — обращаюсь к ним. — Какие новости?

И они оба, перебивая друг друга, начинают рассказывать, что у них произошло за эти три недели. Ира уже выучила почти все правила дорожного движения, а Леша готовится к новым соревнованиям по плаванию. Если победит, то это станет ему существенным плюсом при поступлении в Гарвард.

Я не знаю, насколько глубоко они осведомлены о моем реальном происхождении, но мне вопросов не задают, а сам я не рассказываю. Да и к чему это? Какая разница, кто моя биологическая мать? Разве это что-то изменит между нами? Нет, абсолютно нет.

Поздно вечером возвращаются родители. Мама при виде меня тут же расцветает. Мы ужинаем все вместе, как раньше, и, кажется, что действительно ничего не изменилось. Мне даже становится стыдно за свое слишком эмоциональное поведение в тот злосчастный вечер. Просто это было слишком неожиданно. Я всю жизнь считал в нашей семье левой Лизу, а оказался левым сам.

Мысли о ней то и дело лезут в голову. Вот и сейчас во время ужина я обвожу глазами стол и понимаю, что ее не хватает. Эта ни с того ни с сего пришедшая в голову мысль кажется такой странной. Никогда я раньше не вспоминал Бестию во время семейных вечеров и уж тем более никогда не думал, что ее нам не хватает.

Внимательно смотрю на уставшего отца и вдруг понимаю, что он оставил жену и родного ребенка ради другой женщины и приемного ребенка. Я знаю, насколько сильно он любит Лизу и как всегда старался дать ей по максимуму самое лучшее, но он не воспитывал ее, как меня. Все-таки для Лизы он был воскресным папой. Наверное, это тяжело, когда твой любимый ребенок растет не на твоих глазах.

После ужина я ухожу в свою комнату и внимательно ее осматриваю, решая, что взять с собой в съемную квартиру. Я никогда не страдал тягой к большому количеству шмоток, но сейчас понимаю, что у меня их действительно много. Достаю из кладовки чемодан и начинаю закидывать в него вещи, уже не разбирая, какие из них были куплены мною, а какие мамой.

В дверь раздается тихий стук.

— Да? — оборачиваюсь.

В проеме появляется мать. Бросает удивленный взгляд на меня и на чемодан.

— Я решил снять квартиру, — отвечаю на ее немой вопрос.

— Зачем? — тут же пугается. — Миша, это твой дом.

— Я знаю, мам. — Улыбаюсь ей. — Я хочу снять квартиру не потому что вы меня усыновили.

— А почему?

— Потому что мне скоро 25 лет и пора бы уже пожить самому.

— Глупости какие, — злится. — Зачем тебе куда-то съезжать? Или вы с Виолеттой решили вместе жить? Так она может переехать к нам, квартира огромная, места всем хватит.

Упоминание о совместном проживании с Виолеттой тут же пугает меня.

— Нет, мам, мы с Ветой не планируем вместе жить, — спешу ее заверить. — Я один буду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Тогда тем более не понимаю, зачем тебе съезжать.

Я перешагиваю через чемодан и подхожу к матери.

— Мам, — обнимаю ее. — Ты во сколько лет начала одна жить?

— В 18.

— Ну а мне скоро 25.

— Я поехала учиться в другую страну! — спорит.

— И что? Я никуда не исчезаю, буду часто к вам приезжать. Да и все свои вещи не буду с собой забирать. Половина тут останется.

Родительница грустно вздыхает.

— Для меня ты навсегда останешься ребенком.

Я смеюсь ей в затылок.

— Не спорю с этим. Но пора бы уже как-то и самому.

— Давай мы тогда купим тебе квартиру?

— Не надо. — Тихо отвечаю. — Я сам на нее заработаю.

Через неделю я снимаю стильную однушку на 25 этаже новостройки недалеко от моего клуба. Она отделана в стиле лофт и оснащена всей необходимой техникой. Виолетта ожидаемо заводит разговор о совместном проживании, но я тут же его пресекаю. При всем моем хорошем отношении к ней, вместе жить — это лишнее. Достаточно того, что мы каждый день видимся в институте, и она остается у меня пару раз в неделю. Вета бесконечно прекрасна, но переводить наши отношения на новый уровень я не хочу.

Идет время, жизнь возвращается в привычное русло, и вроде бы все хорошо, но мне как будто чего-то не хватает. Даже не чего-то, а кого-то. Мне не хватает одного конкретного человека.

Так уже бывало раньше, когда я долго ее не видел. В глубине души начинал скучать по нашим перепалкам, по ее вампирским серым глазам. По ее запаху.

Ее запах — это отдельная тема. Самая настоящая нирвана для меня.

Иногда я зависаю на рабочем месте, думая о ней. По миллионному кругу прогоняю в памяти наш поцелуй и ее признание в любви. Сомневаюсь, было ли оно искренним. В сотый раз открываю ящик стола и достаю пакетик с ее прядью волос. Наркотический запах уже выветрился, но от осознания того, что это именно ее прядь, кожа покрывается мурашками.

В какой-то момент меня уже просто начинает ломать. Она мерещится мне в каждой встречной блондинке. Целую Виолетту, а представляю Лизу. Это самое ужасное, что только может быть. Раньше такого не было. Никогда я раньше не представлял на месте своих девушек Лизу. Даже мыслей таких не было.

А сейчас вдруг совершенно четко осознаю: хочу ее до умопомрачения. Вообще, это очень странные чувства. Слово «любовь» в своем классическом понимании к ним вряд ли применимо. Это какой-то больной микс из одержимости, зависимости и потребности в одном конкретном человеке. В итоге все выливается в безысходность и отчаяние: когда и с этим человеком быть не можешь, и без него плохо.

Ломает. Как же меня ломает.

В конечном счете это все перерастает в агрессию. Я срываюсь на Виолетте, я срываюсь на подчиненных в клубе. Ору, бью предметы, пытаясь выместить скапливающуюся злость, но ни черта не помогает. Это все доходит до такой критической точки, что у меня остается только один путь — на ринг.

Я начинаю выступать на своих же боях без правил. Бью кому-то морды, кто-то бьет морду мне. А я с каждым ударом пытаюсь вытравить из себя больное влечение к ней. Ведь его не должно быть. Она дочь человека, который меня вырастил, который стал мне настоящим отцом. Я не могу, не должен испытывать к ней такую тягу.

Ринг помогает. Жестокие бои без правил хорошо выпускают из меня пар и прочищают мозги. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что я наконец-то взял себя в руки. Даже выбрасываю прядь Лизиных волос. Нефиг, как дебил, залипать на нее.

Отношения с Виолеттой трещат по швам из-за моего поведения. Ей надоело, что я постоянно психую, срываю на ней зло. А сейчас еще и в бои подался, все время хожу с побитой мордой. Вета хорошая девушка и не заслужила всего этого. Чувствую себя последней сволочью и последним мудаком.

А еще боюсь, что если потеряю ее, то окончательно поеду крышей по Лизе. Вета для меня, как спасательный круг. Я наконец-то перестал представлять в постели на ее месте Лизу. Специально долго всматриваюсь в ее карие глаза и черные волосы, глажу загорелую кожу.

— Вета, прости меня, — говорю девушке. Она игнорировала меня несколько дней после того, как я в очередной раз наорал на нее ни за что.

Молчит, отводит глаза в сторону.

— У нас давно не было свиданий, — притягиваю ее к себе за талию. — Давай сходим куда-нибудь?

Не отвечает.

Сжимаю ее в своих руках и зарываюсь лицом в густые темные волосы. Глубоко вдыхаю сладкий запах. Вот так хорошо.

С Виолеттой тихо и спокойно. Никаких эмоциональных качель, никакой больной одержимости. Все просто и понятно. Разве не так должно быть в нормальных здоровых отношениях?

— Вета, ты нужна мне, — шепчу ей на ухо.

И это чистая правда. Потому что если ее не будет, я окончательно сорвусь в пропасть по имени Лиза. Ненароком убью кого-нибудь на ринге. А Вета приземляет меня, помогает помнить, что я вроде как нормальный человек, а не больной псих.

Хотя последнее мне сейчас больше подходит.

Ну и Виолетта просто не заслужила такого отношения к себе. После всего того, что она для меня сделала, я совершенно точно не имею никакого права так ее обижать.

— Миша, что происходит? — наконец-то подает голос. — Я уже вообще ничего не понимаю.

— Я кретин. Прости меня.

Она тяжело вздыхает и к моему великому счастью в очередной раз меня прощает.

Неделя до Нового года. Традиционно мы отмечаем его с семьей в Золотом ручье. Заранее узнав через Иру, что Лиза уезжает в Испанию навестить своего деда-министра, я приглашаю Виолетту отметить праздник с моей семьей.

Я уже две недели не дрался на ринге и больше не тянет. Даже лицо зажило. Лизина прядь покоится где-то на московской свалке, и я наконец-то перестал сжимать ее в руках, как последний придурок. Ну и на месте темной головы Виолетты мне больше не мерещится светлая Лизина.

Хочется верить, что вот теперь жизнь наладилась.