Глава 76

Отец берет трубку после второго гудка.

— Алло, — слышу его сонный голос.

— Пап, — говорю и тут же замолкаю.

— Миша, что-то случилось? — моментально становится бодрым и собранным.

— Да, — произношу и запинаюсь.

— Миша, в чем дело?

— Пап, у меня в клубе человека убили. Я вызвал полицию.

На несколько секунд на том конце провода повисает молчание. Я смотрю на то, как охрана безуспешно пытается успокоить обезумевшую толпу, и ощущение глобального апокалипсиса накрывает меня с головой.

— Я сейчас приеду, — строго говорит. — До моего появления никаких показаний полиции не давай, вину не признавай. У тебя будут проводить обыски, уничтожь максимум доказательств своей нелегальной деятельности.

— Хорошо.

Отец сбрасывает вызов, а я понимаю, что до приезда наряда полиции не так уж и много времени. И мне нужно успеть спасти всех людей, которых я в это втянул.

Я спрыгиваю с ринга и бегу к Сене, который в этот момент разнимает драку между двумя посетителями. Судя по крови из носа, ему самому уже досталось. Я хватаю друга за локоть и оттаскиваю в сторону, что позволяет двум придуркам накинуться друг на друга снова.

— Миш, что ты делаешь? Это надо остановить! — возмущается.

— Сеня, сюда едет полиция. Тебе надо уходить.

— Что? Почему?

— Чтобы тебя не привлекли за соучастие во всем этом. Ты хоть понимаешь, какой срок может грозить?

— Ну не мы же убили Тигра!

— Но мы все это организовали! — я теряю терпение. — Сеня, немедленно убирайся отсюда. Если полиция к тебе все-таки заявится как к моему заместителю, то говори, что тебе ни о чем не было известно.

Арсений начинается смеяться.

— Миш, да тут миллион свидетелей, что я здесь был.

— Сеня, тебе лучше уйти до приезда полиции, — говорю с нажимом.

Видимо, мне удается достучаться до друга, раз он резко осекается и, кивнув головой, направляется на выход. Я смотрю на свою многочисленную охрану. Конечно, им всем тоже грозит какое-то наказание за то, что они знали о происходящем в клубе и не докладывали куда надо. А у них у всех семьи, дети, кредиты, ипотеки…

Я бегу к черному выходу из зала, оттуда по коридорам к своему кабинету, трясущимися руками пытаюсь попасть ключом в личинку. Наконец-то открыв дверь, подхожу к шкафу и достаю громкоговоритель. Быстро возвращаюсь в зал.

— Скоро сюда прибудем полиция, — объявляю в громкоговоритель. — Немедленно покиньте помещение, если не хотите быть арестованными.

Мое объявление моментально утихомиривает толпу, хотя 10 минут назад это не удалось сделать выстрелам в воздух. Народ тут же бросает бунтовать и сейчас бежит в сторону выхода. Начинается давка, но на это мне уже наплевать. Дверь с табличкой «Exit» они найдут.

Я подхожу к охранникам.

— Ребята, быстро покиньте клуб. Этой ночью вас тут не было и вы ничего не видели.

— Но… — начинает главный из них.

— Никаких «Но»! — рявкаю. — Через черный ход быстро все на выход пошли!

Больше они не возражают, а послушно бегут прочь. Остался последний охранник, который продолжает удерживать Кобру. Я запрыгиваю на ринг.

— Выруби его и уходи.

Он не задает лишних вопросов и не перечит, бьет в нужную точку на затылке мужчины и бежит к выходу. Я снимаю с джинс ремень и быстро перевязываю убийце руки.

Осталось последнее важное дело, надеюсь, я успею его сделать до появления полиции.

Я возвращаюсь в свой кабинет и останавливаю запись видеонаблюдения на всех камерах. Открываю архив с видео со всех боев и полностью удаляю его без возможности восстановления.

Теперь сейф. Достаю из него все секретное содержимое. Не придумав ничего лучше, я бросаю бумаги и деньги в мусорное ведро и поджигаю. Все, что касалось боев и нелегальных доходов, я хранил только в сейфе и нигде больше. В шкафах документы по «дневному» бизнесу, который я веду законно и за который плачу налоги. И когда урна уже догорает, я слышу за окном вой полицейской сирены. Долго они ехали на убийство.

Иду их встречать, как и полагается гостеприимному хозяину. Аж четыре машины стоят у входа.

— Я провожу вас к трупу и убийце, — говорю им.

Удалив запись видеонаблюдения, я лишился доказательства того, что Валеру смертельно ранил именно Кобра, а не, например, я, но на ринге валяется нож с отпечатками. Надеюсь, этого будет достаточно. Еще есть вариант, что он сам признает вину.

Кобра уже очнулся и дрыкается, пытаясь встать. Мой ремень сменяют наручники, несколько полицейских осматривают труп и место преступления.

— Майор Свиридов, — подходит ко мне один из приехавших полицейских. — Что тут произошло?

Я не успеваю открыть рот, как распахивается дверь и в зал залетает отец, а вместе с ним еще три человека. Я узнаю в них папиных сотрудников, которые, насколько мне известно, специализируются на уголовке. Папа все-таки больше по корпоративным спорам и арбитражу. Они все в костюмах и галстуках, что почему-то вызывает у меня смех.

А дальше все, как в тумане. Допрос длится шесть часов. Перед ним отцу и его команде дают на общение со мной полчаса. Я коротко излагаю все, как есть, и они быстро делают пометки в блокнотах, выстраивая линию защиты. У меня четыре адвоката, и по удивленным лицам полицейских я понимаю, что давно у них такого не было.

Я просто разрешил двум знакомым парням померяться силами на ринге в своем клубе — вот легенда для следствия, которую успели сочинить за полчаса папины адвокаты. Никаких нелегальных ставок, никаких подпольных боев, поставленных на поток, никаких скрытых от государства доходов. Я подозреваю, что в соседней комнате из Кобры без единого адвоката в прямом смысле слова выбивают совсем другие показания, а значит, дальше его слово будет против моего слова.

Кому поверит следствие?

Русская рулетка, черт возьми.

По итогам шестичасового допроса, я остаюсь свидетелем в этом деле. С меня берут обязательство о явке и отпускают домой, но я знаю, что в клубе будут проходить обыски. Наверняка вызовут на допросы моих сотрудников. Кобра ведь дал признательные показания и выложил им все, как есть.

— Пап, прости, — тихо говорю, когда мы выходим с допроса. Я не спал всю ночь, пережил жуткий стресс, но на удивление сна нет ни в одном глазу. Адреналин шпарит по венам, как бешеный.

Вместо ответа отец просто крепко меня обнимает.

— Я подвел вас всех… — скулю ему в шею.

— Не говори ерунды. Все будет хорошо, сынок.

— Пап, полно свидетелей… Мои сотрудники, зрители, которые постоянно приходили на бои… Мне завтра же выдвинут обвинение.

— Не выдвинут, — уверенно говорит. — Я все связи подключу. Не переживай, Миша, тебе ничего не грозит. Ты останешься свидетелем.

Отец отлично держится, но я все равно знаю, что он сильно нервничает. Успокаивает меня, вот только кто бы успокоил его самого?

Мы едем к Арсению. По его внешнему виду я понимаю, что он не спал.

— Ну что? — сходу спрашивает, когда видит меня с отцом и еще тремя адвокатами.

— Кобра дал признательные показания, его отправили в сизо. Я пока свидетель.

Сеня облегченно выдыхает.

А дальше мы разрабатываем детальный план. Все мои сотрудники, связанные с ночными боями, — от уборщицы и до главного бухгалтера, принимающего ставки, — не были оформлены официально. Я платил им зарплату в конверте, по штатному расписанию никого из них нет. Они выходили на работу после 9 вечера и только в те дни, когда проходили бои. То есть, с «дневными» законными сотрудниками они не пересекались.

Сеня поедет домой к каждому из них и предупредит никуда не ходить и ничего не говорить. Понятное дело, что если о чем-то знают больше двух человек, то это уже не секрет, но все же есть надежда, что никто из них трепаться не будет. В конце концов, никто не хочет загреметь в тюрьму за соучастие.

Что касается моих дневных сотрудников, то, естественно, они подозревают о том, что происходит в клубе по ночам, но воочию никогда не видели. Доказательств у них тоже не должно быть. Остаются менты, которым я платил взятки. Но за этих ребят я спокоен. Вот уж кто-кто, но они точно не станут трепаться, что брали от меня деньги и покрывали происходящее в клубе.

Зрители? Им тоже грозит определенное наказание за ставки на подобного рода мероприятия. Не думаю, что кто-то из них захочет открыть рот.

Но весь наш план, можно сказать, держится на соплях. Любое неосторожное слово от кого бы то ни было — и вот я уже не свидетель, а подозреваемый. А там недалеко и до обвиняемого. К тому же Кобра выложил все, как есть, а значит, следствие будет копать.

И оно, черт возьми, копает. Меня таскают с одного допроса на другой. В клубе обыски проходят по пятому кругу. Изымают все документы, все компьютеры, все записи с камер видеонаблюдения. Мне еще на руку играет, что у Тигра то ли не было семьи, то ли он не особо с нею общался. В общем, из-за его смерти никто особо не скорбит и не требует наказать всех виновных.

Идет время, а я так и остаюсь свидетелем по делу. И я догадываюсь, что это не просто так. Родители никогда мне не скажут, но я уверен, что они залили деньгами всю прокуратуру и весь следственный комитет — только бы я так и остался свидетелем.

В период всего этого ада я живу с ними. Информация о том, что в клубе сына Максима и Кристины Самойловых произошло убийство, уже просочилась везде, куда можно. Акции маминой строительной компании подешевели. Когда первое лицо организации, торгующейся на бирже, вдруг оказывается в эпицентре скандала, это неминуемо отражается на стоимости бумаг.

Ну а с какими глазами отец ходит в прокуратуру, следственный комитет и суды мне даже представить страшно. Все ведь понимают, что я до сих пор на свободе, только потому что мой отец не простой человек. Деньги и связи решают все, поэтому я так и остаюсь свидетелем. Мне даже страшно представить, сколько родители отвалили за то, чтобы я не получил никаких обвинений.

Этот ад длится четыре месяца. Отец говорит, что это еще мало. Клуб продолжает работать днем, как обычно, но факт убийства в его стенах распугал половину клиентов. В итоге мне ничего не остается, кроме как закрыть его и распустить весь персонал. По пальцам одной руки я могу пересчитать разы, когда я за 25 лет своей жизни плакал. Но когда я отдал ключи от клуба владельцу здания, в глазах выступили слезы. Я любил этот клуб.

Лиза? Я не видел ее все четыре месяца. Я сказал родителям, что мы расстались, оказалось, что они не знали.

— Это ваше дело, мы с мамой не вмешиваемся, — ответил отец. — Мы не препятствуем вашим отношениям. Если вы хотите быть вместе, то будьте.

— Не хотим, — довольно резко заявил ему.

Я не знаю, известно ли Лизе о том, что произошло в клубе и что его больше нет. Я думаю, она в курсе. Но ни разу не написала, ни разу не позвонила, ни разу не приехала. Я ведь действительно был на волоске от реального тюремного срока.

Можно ли считать это предательством?

Думаю, можно.

Я еду в офис к Илье обсудить его уже открывшийся ресторан в Лондоне. Он так и не смог найти управляющего своей мечты, поэтому сам проводит по полмесяца в столице Англии.

— Какие люди! — встает с кресла, чтобы поприветствовать меня.

Мы крепко обнимаемся.

— Рад видеть тебя на свободе, — смеется.

— Да уж, я тоже.

Илья ведет меня к большому дивану. Секретарша заносит нам два кофе и удаляется.

— Ты как? — участливо спрашивает, делая небольшой глоток.

— Все нормально. Я закрыл клуб. Ну, ты, наверное, знаешь.

Он кивает головой.

— Твое предложение о должности управляющего ресторана в Лондоне еще в силе? — я решаю не ходить вокруг да около и сразу задаю интересующий вопрос.

Илья тут же расплывается в довольной улыбке.

— Конечно, в силе. Там работы непочатый край, а я не могу уже по полмесяца проводить в Лондоне.

— Я теперь безработный и согласен принять твое предложение.

— А как же твой многострадальный диплом экономиста? — выгибает бровь.

— Я подарил его родителям.

Илья громко смеется, а успокоившись, принимается серьезно излагать мне суть дела. Ресторан открыт в центре Лондона в одном из деловых кварталов. Но пока что его посетители в основном русские, а надо привлечь и англичан. Для этого предстоит существенно поменять меню и запустить маркетинговую кампанию.

Мы проводим два часа за детальным обсуждением ресторана и дальнейших планов по его развитию. Ничего невозможного нет, но тот факт, что я ни черта не понимаю в ресторанном бизнесе меня сильно пугает. В Англии я был кучу раз и англичан знаю, но развивать ресторан в чужой стране — это серьезный вызов.

Илья тут же приступает к оформлению для меня рабочей визы. У него собственная недвижимость в Лондоне, он открыл бизнес и теперь является там работодателем, так что проблем не возникает, и через месяц я получаю разрешение на работу в Англии.

Мне грустно уезжать. Семью теперь черт знает сколько не увижу. Но они рады, что теперь я буду заниматься законными делами. Родители ни разу не упрекнули меня за то, что я так сильно их подставил, но все равно словами не передать, насколько я чувствую себя виноватым перед ними. И мне даже сложно представить, какую сумму они отстегнули, чтобы меня отмазать. Наверное, за эти деньги можно было купить квартиру в Лондоне.

Я провожу с семьей последние выходные. Мы едем в Золотой ручей к бабушке с дедушкой. Лизы с нами нет. Мне по-прежнему неизвестно, в курсе ли она всего, что со мной случилось. В глубине души мне хочется верить, что нет, но я понимаю, что это невозможно. Даже если ей не сказал папа, то наверняка донесли Ира или Леша.

Я принципиально не захожу в ее соцсети и не пытаюсь узнать, как она живет, не спрашиваю ничего о ней у семьи. Это не значит, что я ее больше не люблю. Нет, иногда мне кажется, что я не способен разлюбить Лизу. Нервотрепка со следствием закончилась, и теперь я снова остался наедине со своими чувствами. Они рвут душу в клочья, но я все равно не позвоню ей и не поеду к ней, как бы хреново мне ни было.

Я не выдерживаю и спрашиваю у сестры, в курсе ли Лиза случившегося со мной. Ира мнется в нерешительности, не зная, что мне ответить, а я молюсь, чтобы она сказала о том, что Лизе ничего неизвестно.

— Знает, конечно, — сочувственно на меня смотрит.

— Кто ей сказал?

— Да все мы. Она же еще у папы стала на полставки работать, видела твое дело в подробностях.

— Почему она мне даже не позвонила? — хрипло спрашиваю.

— Я не знаю, Миш… — сестра переминается с ноги на ногу. — Мы с Лизой не близкие подруги. Мне кажется, она думает, что ты не хочешь ее видеть.

Ощущение, что почва плывет под ногами.

— Но она все время про тебя спрашивает! — тут же поспешно добавляет Ира. — Ну, то есть, ей на тебя не наплевать. И она рада, что с тобой все обошлось!

Мне едва удается сдержать нервный смех. «Ей на тебя не наплевать». Буду теперь успокаивать себя этим. Когда мне было так погано, что я чуть не сдох, она обо всем знала и даже не позвонила, даже сообщения не прислала.

Благодаря клубу, у меня есть определенный запас сбережений, который позволит мне снимать квартиру в Лондоне. Не за 2900 фунтов, как тогда нашла Лиза, а существенно дешевле, но все же не в самом плохом районе английской столицы. Вдобавок я продаю обе свои машины. Да и Илья предложил зарплату значительно больше, чем я рассчитывал.

В понедельник рано утром я прощаюсь в Золотом ручье с семьей и еду к себе. Я зачем-то продолжал снимать квартиру, хотя во время следствия большую часть времени жил у родителей.

Мой самолет через три дня, и я начинаю неспешно собирать чемоданы. В квартире полно Лизиных вещей. Я так и не смог их выбросить после нашего расставания. Рука не повернулась. Иногда я брал какую-нибудь ее кофту и глубоко вдыхал запах айвы. Как гребанный наркоман.

Наркоман…

Воспоминание о биологической матери заставляет меня замереть. Я не был на ее могиле больше года, с того момента, как поехал в склеп после разговора с Ильей, который рассказал мне правду о моем усыновлении. В день ее рождения 18 августа я могилу не навещал, хотя мама звонила и просила меня это сделать. Теперь я уезжаю на неопределенный срок. Не знаю, следует ли мне навестить Викторию Степанову напоследок.

Думаю, нет.

Я продолжаю собирать вещи дальше, но они то и дело валятся из рук. Мои мысли сейчас не здесь, а в склепе семьи Степановых. В итоге я бросаю сборы, вызываю такси и еду на кладбище.

В середине марта тут сыро и холодно, как тогда в ноябре. Я кладу на могилу небольшой букет ее любимых тюльпанов, купленный где-то по дороге, и остаюсь смотреть на улыбающуюся мне с памятника Викторию.

Моя настоящая мама.

Как бы сложилась моя жизнь, если бы она не сделала с собой то, что сделала?

Я бы знал Лизу как падчерицу подруги моей матери.

Мы бы выросли вместе, и я бы с самого детства ее любил, а не обижал в попытках подавить в себе это чувство.

Я бы не резал ножницами ее платья и не обзывал обидными словами. Наоборот, я дарил бы Лизе цветы и говорил, что она самая красивая девочка на свете.

И не было бы у меня других девушек, кроме нее. Ни одна бы не сравнилась с Лизой в моих глазах.

Думаю, мы уже могли бы быть женаты. Каждую ночь я бы засыпал с Лизой, а каждое утро я бы с ней просыпался. И моя нирвана не закончилась бы никогда.

Все в наших жизнях было бы по-другому, не прыгни моя настоящая мать с крыши.

И все-таки…

Умереть — это лучшее, что Виктория Степанова могла для меня сделать.