23. Инга

После решения своих жутко важных дел Максим вернулся поздно — ближе к ночи. За это время успела прийти нанятая им медсестра и осмотреть Ярика. Надавала кучу советов, попыталась потрепать мальчика по голове, но он нахмурился и глянул на неё сердито, чем вызвал улыбку.

Ещё мы с Яриком вздремнули немного, после приготовили ужин, почитали и даже раскрасили всеми цветами радуги несколько нарисованных машинок.

Ярик, высунув язык, бодро орудовал карандашами и лишь изредка морщился, удобнее устраивая на специальной подушечке больную ногу. Он ни о чём не спрашивал — ему просто было хорошо рядом со мной. А мне с ним. Странная ситуация, которая непременно может закончиться в один момент бедой, но человек — существо малодушной, я не исключение.

— Когда поправишься, пойдём с тобой в парк, — пообещала, укладывая его спать, а Ярик принялся так бурно фантазировать на тему будущего похода, что перевозбудился и вырубился за минуту.

На часах десять, Максима всё нет. Можно пойти спать, потому что у меня нет ни прав, ни обязанностей караулить его со скалкой наперевес. Он взрослый мальчик, у него действительно много дел, и это единственное, что мне нужно понимать. Всё остальное — мой личный выбор.

Я иду на кухню и варю кофе. Ничего, посижу у окна, подумаю о жизни — очень полезное занятие. Всё равно спать не хочется.

Сажусь за стол, аромат кофе щекочет ноздри, в своей комнате спит Ярик и… я вдруг понимаю, что мне не хочется грустить. Впервые мне очень спокойно. Впитываю насыщенную горечь напитка и смотрю в темное небо за окном. Там звёзды, и их так много, что остаётся верить: за каждой из них кроется что-то хорошее, просто в это нужно поверить. Нужно принять.

Сейчас в моей голове не зудит голос тётки, не слышен издевательский хохот братьев, а все двери давно открыты для меня. Я могу встать и в любой момент уйти, стать свободной. Даже злость на Павлика не так сильно гложет меня — пусть это останется на его совести. Мы неплохо жили, но любила ли я его? Не знаю… всегда казалось, что да. Как же может быть иначе? Он мой муж, единственный мужчина, которого знала. Человек, за спиной которого я спряталась однажды. Но стена эта рухнула и, наверное, уже давно. Просто обломками меня завалило только сейчас.

За окном звёзды. Десять, тридцать, пятьдесят. Сбиваюсь со счёта и смеюсь с самой себя. Такая глупая, честное слово, но когда в глаза бьёт луч света и слышится приглушённый рокот мотора, улыбаюсь. На плите ужин, который мы приготовили вместе с Яриком — тот так активно крошил пальцами пучок петрушки, что только смеяться и оставалось. В чашке густой и ароматный кофе, а в душе покой.

Больше похожий на затишье перед бурей, но пусть. Я мастер запирать плохое на все замки и прятать голову в песок. Шаги Максима приближаются, но когда мне кажется, что он вот-вот переступит порог, он сворачивает. Поднимается по лестнице в комнату Ярика, а я за это время успеваю полностью накрыть на стол.

Пока нарезаю ржаной хлеб, думаю о том, что не видела отца лучше, чем Максим. Есть какая-то щемящая правильность в их отношениях и очень большая взаимная любовь.

Максим появляется на пороге спустя минут пятнадцать после своего появления в доме. По влажным волосам понимаю, что даже душ успел принять. Он одет в серые спортивные брюки и светлую майку, обнажающую широкие плечи. Красивый…

— Я ужин приготовила, — заявляю и указываю рукой на накрытый стол. — Ты устал, наверное, и голоден.

— Ты не обязана надо мной хлопотать, — говорит Максим, когда я накладываю ему полную тарелку густой мясной подливы. — Ты не для того в моей жизни.

Я в его жизни… такие странные слова. Но приятные ведь, сокрушающие в своей искренности.

— Мне просто хочется сделать тебе приятно. Готовка — не самый большой труд, зато ты сытый будешь.

— Я вполне могу из ресторана что-то заказать. Дело привычное.

Присаживаюсь напротив, а Максим берётся за ложку, но есть не спешит. Не сводит с меня глаз, думает о чём-то. Снова под кожу взглядом лезет, а я обхватываю руками чашку с остывшим кофе.

— Сама ела?

— Не хочется, — пожимаю плечами и встаю, чтобы налить себе ещё кофе, но Максим ловит мою руку и крепко сжимает запястье.

— Захочется. Ешь! Я не шучу, а то кормить буду.

— Угрожаешь? — смеюсь, а Максим кивает. — Но я действительно не хочу.

Максим тянет меня на себя и усаживает на колени. Крепко фиксирует под грудью одной рукой, а во вторую берёт ложку. Набирает полную и, словно я маленькая, подносит к губам. Смотрит прямо в глаза, требовательно, а я прыскаю смехом.

Это так смешно и глупо одновременно, так ребячливо со стороны Максима, от которого такое поведение ожидаешь меньше всего, что не выдерживаю и проглатываю угощение. Слизываю каплю соуса с нижней губы и ловлю на себе внезапно загоревшийся взгляд Максима. Хлопковая майка, которую я купила в том самом магазине для домашнего пользования, становится тесной в груди. Бах и что-то внутри зажглось, заискрило, причиняя почти физическую боль.

Максим молчит, и его взгляд становится тягучим, словно кленовый сироп. Темнее, жёстче. Мне нечем дышать, но я как послушная маленькая девочка ложку за ложкой поедаю приготовленную для мужчин еду.

— А сам?

Вместо ответа Максим набирает ложку для себя, а я с замиранием сердца слежу за его реакцией. Когда-то мне было восемь. Я пересолила суп и получила за это три удара розгами. С тех пор панически боюсь, что моя стряпня может кому-то не понравиться. Зажмуриваюсь, встряхиваю волосами, чтобы отогнать непрошенные картинки, а Максим, словно чувствует что-то, касается губами моего плеча. Просто касается, не пытаясь к чему-то вынудить, в знак поддержки, что ли.

— Вкусно, — куда-то в мою шею, и аромат его парфюма, смешанный с запахами специй, пряностей, кофе и сигарет, проникает в мою суть. — Очень вкусно. На самое деле лучшее, что я ел.

Божечки, неужели правда? Невольно сжимаюсь в пульсирующий комок страха, но потом понимаю, что верю Максиму. Он бы не стал мне врать. Максим жестокий и честный, и к его словам можно прислушаться.

— Хочешь добавки? — суечусь, пытаюсь вырваться из кокона его рук, хочу снова быть полезной. — Я, кажется, съела всё.

Мне стыдно почему-то. Снова мои застарелые комплексы берут верх над здравым смыслом, но Максим прикладывает палец к моим губам, прижимает крепче к своей груди и целует уголок губ.

— Добавки не хочу. Тебя хочу.

Наверное, я краснею. Пытаюсь отвернуться, спрятаться — мне всё ещё неловко и непривычно понимать, что мужчина действительно может хотеть меня. Меня — мелкую замарашку, идиотку и недоразвитую тупицу. Но что-то щёлкает внутри, и меня уносит вперёд. И лишь ответное желание внизу живота.

Я открыто смотрю в глаза Максима. Кто-то невидимый стирает моё смущение мягким ластиком. Впервые чувствую себя женщиной — желанной и красивой. Нужной по-настоящему. Единственной. Вся шелуха слетает вмиг, остаются лишь оголённые нервы и желание касаться, целовать, видеть, чувствовать. Обнажённые эмоции, что искрящиеся провода, и я тянусь навстречу. Сама тянусь, потому что хочу этого искренне и невыносимо сильно.

Просто поцеловать, ощутить вкус губ, попытаться угадать, где был, что делал. Максим позволяет мне взять на мгновение власть в свои руки: приоткрывает губы, впускает в свой рот мой язык. И это даёт такое мощное ощущение силы, власти, что кружится голова.

Максим с сильным нажимом проводит руками по моей спине, позволяя себя целовать. Его руки везде: они задирают майку, оглаживают кожу, пересчитывают позвонки, надавливают на поясницу, прижимают к себе. Обвивают кольцом, впечатывают в широкую грудь и снова гуляют по телу. И я тону в его запахе, но мне до невозможности хочется ещё.

Больше. Сильнее. Глубже.

— Нас могут увидеть, — прерывисто между лихорадочными дикими поцелуями.

— Я запер дверь, ты просто не заметила.

И это, как контрольный выстрел в голову. Последняя ниточка благоразумия с треском разрывается, и мы оба летим в пропасть.

Руками в стену. Шелест фольги. Касание между ног, влага по пальцам. Мощный толчок, рывок. До упора, до последнего миллиметра.

Замирает. Губами ловлю воздух, привыкаю к размеру, к чувству наполненности. По голой коже капли пота — мои? Максима? Пальцы фиксируют бёдра, бешеный ритм за секунду разрывает окружающий мир в клочья. Пошлые шлепки соприкасающихся тел, глухой рык, мой вскрик, когда касается возбуждённой плоти. Надавливает, проводит по кругу, легко нажимает, управляя моим телом, моими желаниями и потребностями. И снова взрыв, толчок, эмоция. Спазм рождается под пальцами Максима ярким солнечным зайчиком, но за мгновение разрастается до размеров вечного светила и растекается искрящимся теплом по телу. Сладкая судорога вихрем под кожей. От неё слабеют ноги, дрожат колени, а ладони скользят по светлой стене. Но я держусь из последних сил, и сдавленно кричу что-то. То ли имя Максима повторяю, то ли пытаюсь узнать у бога, а не сошла ли я с ума.

Не у того бога, который жил в тёткиных словах. Не у жестокого глухого небожителя, слепого до чужой боли. У настоящего — мудрого и справедливого. В того, в кого готова наконец поверить.