43. Инга

На моей шее сзади несколько пуговок, фиксирующих ажурный ворот. Они крошечные, декоративные — я могу часами ими любоваться. Но сейчас, когда Максим отрывает одну за другой, мне их не жаль. Пришью или вовсе не стану заморачиваться, но терпеть уже нет никаких сил. Мог бы и платье порвать — мне не жалко.

Максим за моей спиной дышит тяжело, окутывает своим ароматом, выбивает почву из-под ног прикосновениями к оголённой спине. Не торопится, играет на моих натянутых от предвкушения нервах, точно на струнах. Закрываю глаза, когда кончиками пальцев притрагивается к выступающим под кожей позвонкам, прокладывает дорожку ниже, ниже, до основания выреза над попой, а после стремительно поднимаются вверх, к шее, проникает под волосы, массирует кожу головы. Это такая изощрённая ласка, от которой у меня коленки дрожат, а суставы в желе превращаются.

Я не хочу контролировать звуки, которые из меня вылетают — в доме неплохая звукоизоляция, а комната Ярика находится далеко. Максим кладёт ладони на мою грудь, ласкает через ткань платья — то сожмёт до боли, то погладит нежно, выписывая огненные узоры.

Мне кажется, я горю. Пылаю, и в комнате становится будто бы даже светлее. Забыв обо всех приличиях, запретах и догмах, я прислоняюсь спиной к его груди, трусь ягодицами. Укладываю голову на плечо Максима, запрокидываю назад руки, а мой муж целует шею, прикусывает кожу, обводит языком.

Мы молчим — сейчас не нужны никакие слова, вообще. Потому что ни одно из них не сможет выразить всего, что происходит между нами. Тогда зачем тратить на них силы, если язык тела скажет намного больше?

Моё платье опадает вниз, и к нему очень скоро добавляется рубашка Максима. Кожа к коже, одно дыхание на двоих, общая энергетика и кислород. И в голове туман, перед глазами зыбкое марево. Я то ли кричу, то ли всхлипываю, полностью забыв себя и всё, что когда-то пугало.

В этот момент, рядом с этим мужчиной, к которому оборачиваюсь, оплетаю руками, ногами, смотрю в глаза, я кажусь себе самой сильной и могущественной на свете. Видеть, как вздымается и опадает его грудь, стоит провести по коже кончиками пальцев; слышать, как сбивается на мгновение его дыхание, когда касаюсь языком выемки между ключицами; смотреть, как наполняются глаза порочной страстью — самая настоящая власть.

Максим возвращает себе контроль быстро, но мне нравится, когда он такой — страстный, порывистый, настойчивый. Знающий моё тело до мелочей. Вскрикиваю, когда губы сжимают сосок, а язык обводит его по кругу. Упираюсь пятками в поясницу Максима, цепляюсь крепче за плечи, царапаю их, вишу в воздухе. Сильные ладони крепко держат голые ягодицы, а ремешок часов оставляет ссадины на коже, но эти ощущения… они убивают меня, чтобы через мгновение оживить, и снова обрушить в пропасть.

Во рту сухо, между ног влажно, а обтянутая латексом головка упирается в меня, но входить не торопится. Максим испытывает моё терпение, доводит до края, и когда я не выдерживаю и начинаю ёрзать, тихо смеётся.

— Ненасытная, — между поцелуями, а я от нетерпения, кажется, в кровь исцарапала его плечи.

Тела сплетаются, простыни под нами сбиваются в комок, и нет, наверное, в комнате поверхности, где бы до рассвета мы не любили друг друга.

Эта ночь становится началом. Особенная, наполненная жгучими взглядами, яростными поцелуями и громкими стонами. Ощущение наполненности — не только физическое. Психологическое, моральное, душевное, в конце концов. Я вся состою из осколков солнца, бриллиантовых морских брызг, шума прибоя, и даже соль на губах. Я вся — любовь.

— Спасибо, что ты такой существуешь, — повторяю прежде чем провалиться в радужный сон, в котором больше не живут призраки.