45. Максим

На этот раз я не собираюсь тратить время и силы на спаивание болтливых пенсионеров — пора действовать радикально.

Макар осматривает пустую, словно вымершую, улицу, а Сергей что-то быстро-быстро печатает в своём телефоне. У него остались отличные связи после службы в полиции, и это делает его ещё более ценным кадром.

Перед нами ворота. Высокие, с ажурными вставками поверху, глухие и непроницаемые. На калитке крест и табличка с молитвой, а у меня в голове страшная фраза крутится.

“Оставь надежду, всяк сюда входящий”.

За воротами дом. Прочная капитальная постройка из белого кирпича, занавески на окнах, даже цветок в одном из них виднеется. Если зрение не изменяет, фикус, только вялый и почти сдохший. Как и всё это место, которое изо всех стремятся выдать за благополучное, полное жизни и любви, веры в бога и благочестия.

Муторное ощущение, липкое какое-то. Там, за воротами, семья Инги. Я презираю этих людей за всё, что они ей сделали, а после визита Василия стало ещё противнее. Хочется накрыть сапогом этот дом, надавить сильнее и развалить его до самого основания, чтобы даже фундамента не осталось. Уничтожить, стереть с лица земли, как и людей, которые его населяют.

Я заношу руку над звонком и с силой жму круглую кнопку. В ответ тишина, а мне кажется, что под кожей у меня ледяные лягушки бегают, а змеи впрыскивают яд прямо в сердце. Когда сюда ехал, дал себе обещание, что разыграю свою партию до конца, не сорвусь, а обещания держать привык, чего бы это ни стоило.

Не убирая палец с кнопки, звоню и звоню. Я не люблю ждать, но тут приходится. Когда я звонил тётке Инги несколько часов назад, она даже обрадовалась — потому что денег пообещал. Много денег. На церковь их тупую, общину эту ненормальную, на поправку здоровья и прочее-прочее. Обещал так много, что у Реутовых не было шанса меня отфутболить — жадность оказалась сильнее здравого смысла. А мне противно так стало, когда трубку повесил, что чуть было свои лёгкие не выблевал.

Калитка медленно распахивается, и на меня смотрит мой старый знакомец — Василий. В глазах миллионы вопросов, на худых плечах тонкая рубашка, наспех в штаны заправленная.

— Матушка разве не говорила, что я приеду? — спрашиваю и легонько толкаю Василия в грудь. Он отшатывается в сторону, я прохожу во двор и, не оборачиваясь, говорю. — Это мои друзья, они со мной.

— Ага, знакомые лица, — ворчит Василий.

Двор оказывается очень просторным, ухоженным, а первый снег уже убран с дорожек, вычищен начисто. Цепким взглядом осматриваю пространство, но ничего эдакого не замечаю. Просто двор, просто ёлки, рыжая плитка под ногами с тонким снежным налётом, несколько хозстроений поодаль, а слева дом, в который меня приглашает Василий.

— Да-да, мама вас ждёт, — скалит зубы и торопится распахнуть передо мной дверь. Такое внезапное уважение ко мне проявляет, а ещё смотрит странно, но без негатива.

Ему интересно. Любопытно. Наверняка даже язык чешется, так хочется Васе несколько вопросов мне задать, но не решается.

— Я первый, — говорит Сергей, а Марат становится за моим правым плечом.

Вася удивлённо икает, когда Сергей отстраняет его в сторону и входит в дом. “Всё чисто”, — доносится из коридора, и только тогда я ступаю следом.

— Мама, Максим Викторович приехал, — кричит Василий, а из дальней комнаты слышится слабое: “Проси”.

Чушь какая-то — словно на приём к барыне попал. Остаётся только поклониться низко, пасть оземь и целовать сапожки красные, благодарить за милость и великодушие.

Сергей бросает на меня задумчивый взгляд, на мгновение хмурится, но почти сразу снова становится бесстрастным и собранным. Марат так вообще парень без эмоций, о нём вовсе не волнуюсь.

— Туда, пожалуйста.

— Как матушка? — усмехаюсь, но Василий слишком глуп, чтобы читать меня.

— С божьей помощью да его милостью, — вздыхает, а мне хочется треснуть его по зубам, чтобы перестал блаженного старца из себя корчить.

Втроём проходим дальше по коридору, минуем череду закрытых дверей, и в тишине дома только звук наших шагов отдаётся эхом. В спину несётся: “Вы бы хоть разулись” и горестный вздох убогого Василия.

Хозяйка дома находится в самой дальней комнате — очень просторной и светлой. Добротная мебель, на поверхности которой ни единой пылинки, а на стенах столько икон, что в глазах рябит.

— Максим Викторович Пожарский собственной персоной, — кряхтит Реутова и ощупывает меня колким взглядом с ног до головы.

Она… большая. Массивная фигура, крупные черты лица, тёмные блестящие волосы без грамма седины заплетены в толстую косу, закрученную на голове огромным калачом. В руках держит простой стакан, наполненный до краёв прозрачной жидкостью, и в комнате витает отчётливый запах лекарств и старости.

Ей на вид под шестьдесят, может, на самом деле больше, но гордая осанка и посадка головы делает её моложе. А ещё на ней тёмное платье с длинными рукавами и глухим воротом.

— Божьи пути привели вас в нашу скромную обитель, — растягивает тонкие губы в подобии улыбки. — Ваше предложение, признаться, удивило меня.

Она намеренно игнорирует Марата с Сергеем, смотрит на меня прицельно, вопросительно и чуточку надменно.

Я подхожу ближе, усаживаюсь напротив. Низкий пуф мягкий, но мне неудобно — приходится вытянуть ноги, чтобы коленки выше ушей не торчали.

— Всё-таки мы не чужие люди, — улыбаюсь весьма очаровательно, но Реутову голыми руками не возьмёшь.

Настороженность витает в воздухе, Реутова силится влезть взглядом мне под кожу, в голову, разобраться в моих мыслях и истинных причинах визита. Экая Салтычиха, смотрите на неё. Важная, а ещё злая — это невооружённым глазом видно. Такая вечно нахохлившаяся гневная особа, которой весь мир должен.

— Василий приезжал недавно, помощи просил… мы были с ним несколько грубы. Простите покорно.

Я снова улыбаюсь, намеренно принимаю правила игры. Когда-то отец сказал мне, что я далеко пойду, потому что хамелеон: умею подстраиваться под любые обстоятельства и всегда выйду с выгодой. Прав был, старый алкаш.

— Да, Василий рассказывал, — кряхтит, устраиваясь удобнее в своём глубоком кресле с высокой спинкой и делает маленький глоток из стакана. Кривится, бубнит очередное что-то о милости бога, пославшем на неё такие испытания. — Даже на порог не пустили его… — головой качает с осуждением. — Он потом всю ночь молился за души ваши, призывал вам благ больше и разума светлого.

Если бы вы только знали, в какой печёнке у меня сидят эти великосветские беседы. Подаюсь вперёд, складываю руки на бёдрах, нагибаюсь ниже. Смотрю на Реутову внимательно, обольстительно улыбаюсь, а в глазах чистая незамутнённая радость.

— Мария Степановна, я хотел вас поблагодарить, — мой голос мягкий, вкрадчивый, обманчиво восторженный.

— За что? — удивляется и снова пьёт своё лекарство.

В комнате сгущается воздух, становится плотным, переполненным громовыми раскатами. Кажется, дом живой, он дышит, вздыхает, храня в своих недрах тысячи неприятных секретов.

— За Ингу. Вы её воспитали, не бросили на произвол судьбы. Очень благородно с вашей стороны.

В глазах Реутовой мелькает какой-то огонёк — гордыня. Надо же, эта баба переполнена грехами по макушку.

— И я считаю своим долгом как-то более… м-м-м, материально, что ли, выразить свою признательность. Потому и решил лично наведаться и обсудить детали.

Щёлк, и Реутова забывает о всех своих болячках, половина из которых, уверен, выдумана, отставляет стакан на круглый полированный столик и поднимается на ноги. Необычайно легко, словно скинула враз десяток лет. Вон, румянец даже на щеках засиял.

— Это будет очень достойный поступок, — важно кивает, чуть было не приплясывая на месте. — Всё-таки вы человек состоятельный, я справки наводила, можете себе позволить.

Ах ты ж, старая сука. Справки она наводила.

— Ваша правда, Мария Степановна, не бедный я. Слышал приболели вы, лечение вам нужно. Да и, может быть, на церковь какие подаяния можно дать. Грехов-то на мне много.

Кажется, Реутова сейчас подпрыгнет на месте и начнёт хлопать в ладоши. Это почти мило — давно я такой незамутнённой жадности не видел. Напрочь мозги вышибающей.

Представлю, как скакала она по дому, когда я позвонил.

— Да, чудесно было бы, — улыбается почти искренне. — Наши братья и сёстры жертвуют десятину ежемесячно, но на благое дело чего бы и у вас не взять, да?

Прелесть.

— Даже не сомневаюсь, что дело будет действительно благим.

Я оборачиваюсь и подаю знак Сергею. Он откашливается и просит его покорнейше извинить. Реутова даже не смотрит на него, вся во власти мечтаний о моих бабках.

— Как вы думаете, миллиона вам хватит? — интересуюсь, словно бы действительно собирался кому-то дать хоть копейку. — Могу и больше, конечно…

Хоб, мой крючок вонзается ей в глотку. Реутова ходит из угла в угол, подол тёмной длинной юбки подметает пол, а мягкие домашние тапки вязнут в ворсе ковра.

— Нет, Максим Викторович, что вы! Это такая огромная сумма! Миллион!

Я машу рукой, мол, какие могут быть проблемы? Надо два? Дам два. Для дорогих родственников совершенно ничего не жаль.

— Ингу мы очень любили и любим до сих пор, — причитает, вся во власти сладкой дымки сахарных мечтаний. — Всю душу в неё вложила, человеком достойным вырастила, ничего для сиротки не жалела. Вы же знаете, что на совсем крошкой к нам попала? Тогда ещё мой супруг жив был.

— Да, слышал что-то.

И видел, но об этом молчу.

— Инга такая девочка светлая была, прелесть просто. Но проблемы, да… очень много с ней проблем было, — всплёскивает ладонями, морщится и даже невидимую слезу смахивает. — Она всегда в фантазиях жила, придумывала вечно небылицы всякие, нас позорила. Представляете? Придумала, что у нас тут секта какая-то, людей силой держим, грабим их. А ещё выдумала, что я её бью. Где это видано?

— Неужели? — округляю глаза. — Никогда не поверю, что такая достойная женщина, благочестивая, праведная на ребёнка могла руку поднять.

— Вот, сразу видно благоразумного человека! — смеётся, но как-то наигранно. Впрочем, Реутова лжива до мозга костей, а шрамы на теле Инги помнят всё. Как и людская молва ничего не забывает.

Реутова ещё о чём-то мне рассказывает, в комнате открывается дверь, входит ещё один долговязый мужик, но возрастом постарше, чем Василий. Бросает на меня настороженный взгляд, весь ощетинивается и, подойдя к матери, что-то ей тихонько на ухо шепчет. Оборачиваюсь, замечаю в коридоре третьего сынка, но он держится поодаль.

Хорошо, что вся компашка в сборе.

Я достаю телефон из кармана, когда на него приходит сообщение. Сергей.

Полиция уже едет и скоро этот сучий притон, прикрывающийся богом, нахрен треснет на части. Меня выкручивает наизнанку от одной мысли, что творится за стенами этого дома, в его подвале. Сергей знает, что нужно было искать или кого — у него, как и у меня, нюх на подобные вещи. А ещё тяжёлая рука и наверняка потерявшийся где-то Василий уже валяется в кустах, обездвиженный и оглушённый одним из особых приёмов из арсенала начальника моей службы безопасности.

Но пока я могу об этом только догадываться, правда, думать об этом даже намёками — противно.

— Не знаю, вышел, наверное куда-то, — хмурится Реутова, а сынок её ещё что-то торопливо сообщает, иногда поглядывая на меня через плечо. — Да ну! Максим Викторович — благодетель наш. Потому накрывайте на стол, обедать будем. — И уже ко мне: — Максим Викторович, вы примете нашу скромную благодарность?

— Увы, Мария Степановна, дел ещё очень много. Знаете ли, всего на минуточку заскочил, пора и честь знать. И так засиделся.

Я хлопаю себя по карману пальто, достаю из нагрудного пухлую пачку денег и кладу на столик:

— Это пока что скромная часть. Напишите мне координаты, я завтра перевод сделаю, на все ваши нужды.

Даже глаза встревоженного сынули загораются, когда он смотрит на деньги. Улыбается, корчит из себя майскую розу и протягивает мне руку для рукопожатия, но я делаю вид, что не заметил её.

Мы с Маратом под восторги и заверения в вечных молитвах за нас всех и каждого в отдельности выходим во двор.

Дальше события развиваются с такой космической скоростью, что только шляпу держи: через ворота перепрыгивают люди в форме. Очень много людей! Они заполняют двор, лезут во все щели, вскрывают двери и проникают в окна.

Крики, визги, причитания и, конечно же, молитвы вперемешку с отборным матом.

Окружающий мир рассыпается на части, гремит и рушится. Мы с Маратом стоим во дворе, с неба падает снег, оседает на плечах белым пухом, а бравые оперативники валят на землю всех, кто под руку попадается. Ну, кроме нас пожалуй.

— Марат, дай закурить.

— Держи, шеф, — протягивает мне пачку Парламента, я достаю одну сигарету и долго-долго кручу её в пальцах.

Замечаю Сергея. Тот бледный, что та штукатурка, с перекошенным от ярости лицом, размашистым шагом идёт в нашу сторону и несёт на руках тонкую и прозрачную девочку. Она, словно в кокон, замотана в его куртку, а коленки сбиты в кровь.

Голые, мать его, коленки в декабре!

Сергей не смотрит ни на кого, только на девочку, а она дрожит так сильно, что ноги, висящие в воздухе, трясутся. Такая жалкая, и мне на мгновение кажется, что это моя Инга.

Курю, забивая горечь табачным дымом. Задерживаю дыхание — хочу, чтобы меня повело, не хочу видеть ничего этого.

Сергей возвращается, когда у нас берут показание. Сообщает, что нашёл девчонку в подвале, она стояла на коленях и молилась. Сколько она там провела? Неизвестно — девочка выключилась почти сразу, стоило Сергею вывести её на воздух.

— Она же совсем молодая! — рычит и забирает у меня сигарету. — Худая такая, жуть. Скоты они.

— Мы уже долго их пасли, — сообщает один из оперативников. — Но хитрые гады, всё схвачено было. Но спасибо вам, теперь им не отвертеться.

— Пожалуйста, — киваю и, после недолгих процедур, мы грузимся в машину и едем прочь.

Вот теперь полный порядок. Теперь можно отдыхать.