Глава 12

За ночь подморозило, но не слишком сильно: лужи даже ледком не подернулись, лишь вода загустела словно кисель, да на опавшей листве появилась благородная кайма изморози. Зато тротуары стали скользкими, причем как-то особо подло: идешь себе, идешь, а потом ботинок вдруг ни с того ни с сего ехать начинает, выбивая ногу, заставляя хвататься за что ни попадя или раскорячиваться совсем уж неприлично.

Пока до больничных ворот шла, Ани раза четыре едва не навернулась, а на пятый точно упала бы, не поддержи ее неведомый благодетель под локоть.

— Спасибо большое, — от всего сердца поблагодарила Сатор, озабоченно осматривая полы пальто.

Модная шинелька была совсем новенькой, всего-то пару раз выгулянной еще по весне и, к сожалению, светло-серой, то есть совершенно не приспособленной к городским реалиям. Зато красивая и теплая, жалко, если испачкается, сама-то Ани ее ни за что бы не отчистила.

— Да на здоровье! — пробасил в затылок до мурашек знакомый голос. — Что ж тебя ноги-то не держат, ребенок?

— Папа? Ты что здесь делаешь? Леди Ночь, как же я по тебе соскучилась.

Наплевав на все условности, Анет попросту повисла у отца на шее, смазав ему по лицу букетом, который в кулаке держала.

— Ну будет тебе, — смущенно, но, в общем-то, довольно прогудел родитель, неловко похлопывая дочь между лопаток. — Я вот тоже соскучился, а чаще б дома бывала, так никому и тосковать не пришлось. Хоть бы мать с бабкой пожалела, носа не кажешь.

— Не пилите, да непилимы будете, — заявила Ани, по хозяйски взяв старшего Сатор под руку. — Бабушку я боюсь, она меня на тряпочки порвет. А с мамой мы на прошлой неделе кофе пили.

— Слышал, слышал. Твоя матушка, между прочим, потом весь вечер проплакала. Все сокрушалась, как ты исхудала.

— Ничего, это сейчас модно.

— Плакать?

— Худой быть. Проводишь меня? Или тебе в другую сторону?

— Отчего не проводить? — Академик нежно прижал дочерин локоть к своему боку. — Только хирургический-то корпус в другой стороне вроде или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — беззаботно ответила Ани, увлеченно рассматривая больничных галок, нахохлившимися столбиками черневших на почти голых липовых ветках. — Но мне не туда, а в кардиологию. Знакомую хочу навестить. И все-таки, что ты тут делаешь?

— Значит, не к любимому, — заключил академик глубокомысленно. — А я сюда явился потому, что порекомендовали на пациента одного взглянуть, обещали интересный клинический случай, — отмахнулся отец. — Слушай, ребенок, ты мне не нравишься.

— У всех вкусы разные, — пожала плечами Сатор. — Тебе вот не нравлюсь, другим наоборот очень даже ничего. Вот например, недавно меня назвали знатным диагностом. А потом коробку шоколада подарили и в ресторан приглашали. Это в благодарность за подсказку. Так-то, папочка!

— Не вижу повода для радости, — набычился академик и даже пошел медленнее — то ли от расстройства, то ли желая время под разговор выиграть. — Ребенок, диагностика — это не специализация. Ну кто такой диагност? Человек с хорошей памятью и необходимым багажом знаний, только-то и всего.

— А мне казалось, что еще нужно умение анализировать, — резковато отозвалась Анет, потихоньку начиная закипать. — И наличие каких-никаких мозгов.

В последнее время она вообще злилась частенько. Пожалуй, даже чересчур часто, правда, от окружающих свою невесть откуда взявшуюся нервозность пока удавалось скрывать.

— Хорошо, допустим, права, — отец вовсе остановился, заставив дочь напротив себя встать. — И что ты со всем этим собираешься делать? В терапевты подашься, в семейные врачи? А, может, в городскую больницу служить пойдешь?

— Может, — без особой охоты отозвалась Ани, глядя не на отца, а на липы.

— Ребенок, ты уже взрослый человек, — кажется, у старшего Сатор с душевным равновесием дела тоже не слишком хорошо обстояли, потому как он даже нахмурился. — Не хватит ли с тебя эскапад и эксцентричных выходок? Эк тебя мотыляет: то в нейрохирурги, то в семейные доктора. Конечно, таким врачом стать престижно, денежно и эдак сытенько. Только кто ж захочет за лечиться собственные денежки у женщины, да еще молодой? Тут же не знания важны, а репутация, расположение к себе и…

— Пап, — Анет успокаивающе положила ладонь поверх отцовского рукава. — Вообще-то, я имела в виду городскую больницу. Но, думаю, сейчас не время и не место это обсуждать.

— Я не ослышался? — От удивления у отца даже глаза округлились и окладистая борода встопорщилась по-мужицки. — Пьяниц врачевать, гулящих… э-э…

— А сейчас я чем занимаюсь?

Ани и не хотела, но все равно улыбнулась. Нет, отцовский гнев ее не веселил, но умилял. Это выглядело все равно, как если б любимый плюшевый мишка ей выговаривать вздумал.

— А я вот не знаю, чем ты занимаешься. В общем так, дорогая моя. Поперек твоих решений никогда не вставал, сама знаешь. Но, по-моему, ты начала заигрываться в самостоятельность. Не настолько большая, чтобы не положить на колено, да не выдрать хорошенечко. Сегодня же, слышишь, сегодня же…

— Папочка, — Сатор снова взяла отца под локоть, не спеша пошла по засыпанной листьями дорожке, почти волоча упиравшегося родителя за собой, — ты меня и в детстве-то никогда не порол, а сейчас уже точно поздно. Ну вот скажи, чего вы с мамой для меня хотите?

— Чтобы ты счастливой была, — нехотя буркнул отец, утирая бороду большим клетчатым платком.

Мятым, естественно. Платкам — свежим, наглаженным и накрахмаленным — стоило только в карман академика Сатор попасть, чтобы превратиться в неопрятную тряпку.

— Так и я ведь того же хочу! — горячо поддержала его Анет. — Да вот понятия о счастье у всех разные.

— А твое счастье, надо понимать — это дешевая меблированная комнатенка и работа в городской больнице?

— Твоим шпионам в армии бы служить, — усмехнулась младшая Сатор. — Квартиру-то я только на прошлой неделе сняла.

— Дядиным, — проворчал академик, — дядиным шпионам, не моим. Вот погоди, еще мать с бабушкой узнают, где ты теперь проживаешь.

— Извини, но на свою зарплату дворец я никак снять не могу.

— А у нас, значит, денег взять тебе гордость не позволяет? — опять повысил голос отец.

— Да причем тут гордость, папа? — Анет снова остановилась, сжав пальцы в замок поверх букета так, что перчатки скрипнули. — Мне-то казалось, уж кто-кто, а ты меня понимаешь. Вы меня с детства только что в вату не закутывали. «Убери локти со стола — это неприлично. Не беги — это неприлично. Не дружи с мальчиками — это неприлично. Куда ты собралась? Там будут юноши? Это неприлично»! — передразнила Сатор кого-то неузнаваемого, но очень брюзгливого. — Вот и вырос… Барашек! Кто за веревочку потянет, за тем и идет, только блеять послушно и умеет.

— Ну, локти на стол ставить и впрямь неприлично, — прогудел академик смущенно. — Прости дурака, но я не понял, почему бы тебе у нас денег не взять и что для тебя-то это самое счастье?

— А я не знаю, — тряхнула головой Ани, — вот, собираюсь выяснить, наконец.

— А на голодный желудок и в компании с тараканами оно выясняется лучше?

— Да, — решительно кивнула Сатор. — Потому что и желудок от меня зависит, и комнату я сама снимаю, и даже тараканов развожу, потому что ленюсь чашки мыть. Сама, понимаешь?

— Ну, ребенок… — потерянно развел руками отец.

— Папочка, вы подождите, ладно? — Анет снова ладонь на его локоть положила, снизу заглядывая отцу в лицо. — Я обязательно что-нибудь решу. Еще не знаю что, но решу точно.

— Все-таки выдрать тебя и замуж выдать, — горько вздохнул старший Сатор, обнимая нерадивое дите. — Вся в бабку, такая же упрямая.

— Ты уж определись, в тебя я или в бабку, — буркнула Ани в лацкан его пальто, уютно и знакомо пахнущий табаком, дождем и чем-то неуловимо-домашним.

И вот это последнее, неуловимое, как раз сильнее всего подтачивало решимость стать, в конце концов, самостоятельной.

* * *

Сказать, что старушка, несостоявшаяся лангерова любовь, Аниному визиту обрадовалась — ничего не сказать. Она буквально на глазах лет на десять помолодела и разрумянилась, и глаза заблестели, куда только подевалась слезящаяся рыбья снулость. Вот, кажется, только лежал на койке человек: старый и никому, а больше всего себе, не нужный. И будто по щелчку преобразился в пожилую, но приятную, а, главное, счастливую даму, сетующую на то, что ей и угостить-то визитершу нечем.

— А говорила, будто совсем одинокая, — ворчливо заметила соседка по палате, недовольно косясь на Сатор, будто та обманула в лучших ожиданиях. — Подкармливали еще…

— Ну, теперь она вас подкормит, — Ани постаралась ослепить недовольную улыбкой, хотя больше всего хотелось запустить в нее судном, стыдливо из-под кровати выглядывающим. Потому что ее старушка смутилась, опустила глаза, суетливо перебирая покрывало и вот это суетливое смущение Анет совсем не понравилось. — Но большое спасибо, что присмотрели за тетушкой.

Старушка едва заметно вздрогнула, когда ее «тетушкой» поименовали, но глянула с такой благодарностью, что Ани сама едва не разревелась.

Вот только осадок от посещения все равно остался — неприятный такой, мутноватый, густо замешанный на чувстве стыда. И вроде бы не с чего виноватой себя чувствовать, наоборот, можно сказать, облагодетельствовала, но от собственных эмоций никуда не денешься.

Ну не должен оставаться человек один — ни маленький, ни старенький, никакой. Все равно он кому-то необходим, а иначе совсем уж несправедливо выходит. Дело за малым: найти того, кому этот самый человек нужен. Всего-то. Даже и говорить не о чем.

И почему в подытоге все оказывается таким несправедливым?

— Милая девушка, вас ли видят мои глаза?

Появление полицейского было таким неожиданным и так не к месту, что Ани, тонущая в океане собственных горько-липких соплей, с ходу схамила:

— Понятия не имею.

— О чем вы понятия не имеете? — озадачился следователь Май, поправляя наброшенный прямо поверх куртки халат.

Этот халат озадачил Сатор гораздо больше, чем ее ответ полицейского. Если верить ему — халату — то у недотепы имелись весьма широкие плечи, а ведь Анет была уверена, что никакими такими особыми статями Май не обладал. Впрочем, сейчас ее фактуры полицейского меньше всего интересовали.

— Я понятия не имею, меня ли видят ваши глаза или кого другого, — любезно пояснила Сатор и попыталась обойти мужчину.

Но тот не дал. И вроде бы с места не двигался, не шевелился даже, а все равно оказался у нее на пути.

— Куда же это вы так спешите, милая девушка? — захлопал синеющими очами Май. То есть, захлопал-то он, понятно, веками или скорее ресницами, но «синеющие очи» этому глуповатому типу подходили гораздо больше. — Или вам опять повесточка пришла?

— То есть, о прежних повесточках вы знаете?

— А как же, милая девушка! — всплеснул ладошками следователь. — Работа у нас такая.

— Допрашивать. Да, я уже в курсе вашей работы.

— Ну что вы, что вы, — махнул на нее рукой Май, — вас еще никто не допрашивал, а так, приглашали побеседовать, детальки выяснить. Неужто все так плохо было?

— Нет, все просто великолепно! — огрызнулась Сатор. — Мне безумно понравилось. Жду не дождусь следующего раза.

Действительно, о таком только и стоит мечтать! «Узнавать детальки» Ани уже трижды вызывали, причем в последний раз ей пришлось почти три часа «не допроса» дожидаться. А ждала она в коридоре, сыром, холодном и полутемном, со стенами, окрашенными грязно-зеленой конторской краской. И пока Сатор смиренно сидела на жутко жесткой скамейке, в коридоре этом ни одной живой души не появилось, а тишина царила натурально кладбищенская. В общем, к концу своего бдения Анет пребывала в твердой уверенности: прямо отсюда ее в тюрьму и отправят. А родители об этом узнают хорошо, если лет через десять. Все же знают, как такое делается!

Правда, в тот раз ничего, обошлось, выпустили.

Но вот целей этих ее вызовов Ани никак понять не могла. Беседы беседовал один и тот же молодой человек, неуловимо на кого-то похожий, но на кого именно, Сатор так и не вспомнила. Разговаривал он не слишком вежливо, но до угроз не опускался, только все равно чувствовалось: едва сдерживается, чтобы… Ну какими способами они там признаний добиваются?

А, главное, Анет никак не могла сообразить, о чем же ее спрашивают? Тут и про все тот же якобы украденный перстень было, и про ненормальных, напавших на Кайрена — все вместе. Слава Лорду, до бредней, озвученных Маем, этот, похожий неизвестно на кого, не договорился, но постоянно намекал, мол: «Если пойдете нам на встречу, то дело можно уладить». Какое дело? И что значит «на встречу пойти»? Она, вроде, и так ничего не скрывала.

В общем, мутно все, муторно и душевынимательно.

— А зачем же следующего раза дожидаться? — ласково поинтересовался Май, про которого Сатор уже успела благополучно забыть.

— Предлагаете допрос прямо здесь устроить?

— Ну зачем же прямо здесь? — перепугался следователь. — Вы же уже чай и адвоката наняли.

— Естественно, — отрезала Анет.

Хотя никакого адвоката она, понятное, так и не наняла — денег на это не было. Можно, конечно, у отца взять, но придется же тогда рассказывать, зачем они понадобились. Это ж целая история выйдет! А так пока и без адвоката вроде ни она, ни Нелдер не пропадают. Приятного мало, конечно, но не смертельно же.

— И адвокат, ясное дело, с тем парнишкой переговорил? — эдак намекающее приподнял брови полицейский.

— С каким парнишкой? — сердито переспросила Ани, окончательно переставая соображать, что, собственно, происходит.

— Ну как с каким? Тем самым, которому ваш друг сердечный, то бишь пострадавший Нелдер, ребра намял и сотрясение обеспечил. Лежит, болезный, страдает. То есть, и пострадавший, и помятый лежат. Как положили, так и лежат.

— Где лежат?

— А тут, в больнице и лежат, по соседству, значит — обрадовался Май и снова глянул непонятно. — Пацаненок убежать-то с места, так сказать, преступления не сумел, вот теперь и лежит. А адвокат-то ваш наверняка у него разузнал, кто ему денежки заплатил, за что, да на чем интерес сошелся.

— Вы опять про то, что мы с этими… Что мы в одной банде, так что ли? — вызверилась Сатор. — зарубите себе на носу…

— О мой Лорд, — вздохнул в сторону Май, — как же с вами бабами непросто-то!

— Что вы имеете в виду?

Ани вдруг примерещилось, что следователь этот вдруг каким-то не таким стал, вроде даже на человека похожим. Точнее на мужика: уставшего и от этой усталости раздраженного.

— Да вот я и говорю, милая девушка, — разулыбался полицейский, мигом превращаясь в себя прежнего. — Говорю, что адвокат ваш башковитый поди во всем разобрался уже. И с пацаном переговорил, и разузнал, почему делами из разных районов один человечек интересуется, и ходатайство, чай, накорябал. — Про какое ходатайство речь идет, Анет спрашивать не стала, потому как вообще смутно представляла, что это за зверь такой. — И уж, понятное дело, адвокат ваш, человек опытный, дознался, кто это на вас эдакий зуб заимел.

— Кроме вас, никто, — совершенно машинально ощетинилась Сатор.

— Да благословение леди с вами! — испугался следователь, — Я-то со всей душой, лишь по дружбе, можно сказать. Потому и обрадовался, как вас увидел! Дай, думаю, узнаю, как там дела идут, не обижает ли кто? А вы меня вот так! Грубо, можно сказать.

— По-дружески? — нехорошо усмехнулась Анет. — Так я и поверила. Просто хотите разнюхать, не грозит ли вам что-нибудь не слишком хорошее.

— Ну что вы, что вы… — залепетал Май, отступил даже, освобождая дорогу.

— Ничего я вам не скажу, — клятвенно пообещала Сатор. — И можете больше свои игры не затевать, бесполезно. Всего хорошего!

— И вам не хворать, — проблеял полицейский. — А с адвокатом вы все-таки переговорите. Вдруг чего хорошего скажет? — посоветовал уже в спину Ани.

Но оборачиваться и отвечать она не стала. Слишком много чести!

* * *

Третьей встречи было не избежать, ведь недаром же боги так троицу любят[1], потому Сатор к этой встрече начала морально готовиться, стоило ей из корпуса выйти. Правда, подготовка проходила так себе, без видимого успеха. Главное, Ани и сама не понимала, хочет она видеть Кайрена — а с кем еще грозила встреча в больничном парке? — или все же не хочет. Поэтому вместо вселенского спокойствия в голову лезла откровенная дурь, вроде картинок, как Нелдер к ней бежит, раскинув руки, подхватывает и… Или, смеясь, осыпает ворохом листьев — дались ей эти листья! Ну или в крайнем случае говорит: «Прости, я был не прав. Ты мне очень нужна!» И все это мешалось с совсем уж посторонними мыслями о долгах, обязанностях и прочей ахинее, навеянной встречей с отцом, следователем и старушкой.

В общем, глупости откровенные представлялись.

Но когда Сатор окликнули, она тут же обернулась, ни секунды не сомневаясь, что зовут именно ее. Хотя, конечно, вопль: «Постойте!» — мог быть обращен к кому угодно.

Вот только по дорожке неловко, стараясь не потерять разношенных больничных тапок, надетых на голую ногу, спешил вовсе не Нелдер. Собственно, Анет мужчину не сразу и узнала: высоченный, как каланча, но измождено тощий — и полосатая пижама, и халат болтались на нем, будто внутри ничего не было. Да и кожа болезненная, вылинивающая из желтизны, а рыжеватые волосы редкие, но почему-то сразу понятно: они такие не от природы, а тоже из-за болезни.

— Простите, — выдохнул длинный, придерживая бок ладонью и заметно кренясь на сторону. — Понимаю, это самое натуральное хамство, так вот кричать. Но я не знаю вашего имени, а тут увидел в окно и выскочил сразу. Вряд ли мне еще раз удастся с вами встретиться.

— Я… — растерялась Сатор, пытаясь сообразить, что в такой ситуации говорить полагается.

— Вы меня не помните? — Мужчина вроде бы совсем не обиделся, улыбнулся даже, поправив съехавшие на кончик носа очки. — Я Кремнер, Неймар Кремнер. Правда, предпочитаю, чтобы меня звали Саши.

— Ох, простите, ради Близнецов! — по-настоящему смутилась Ани. — Действительно, не узнала. Просто…

— Понимаю, у вас столько пациентов. Но вы-то у меня одна! Я всего лишь хотел сказать… В смысле, поблагодарить… Солнце! — гоблинолог смущенно растрепал прядь, гребешком нависающую над старомодной оправой. — Вот целую же речь придумал, а сейчас из головы все выдуло. Я вам на самом деле бесконечно благодарен. Да и как может быть по-другому?

— Не стоит. Я рада, что у вас все хорошо.

— Да вот, вырезали эту пакость.

— А вы почти босой по парку бегаете, — ужаснулась Сатор. — Пойдемте, провожу до палаты.

— Босой? — удивился Саши, глянув на свои ноги, но, видимо, ничего достойного внимания в них не нашел. — Но должен же я вас отблагодарить!

— Ничего вы не должны, кроме четкого соблюдения предписаний врача, — сурово припечатала Анет.

— А вы так и не сказали, как вас зовут, — расстроился Саши.

«Бараш» — чуть не ляпнула Ани.

— Меня зовут доктор Сатор, — ответила еще суровее, злясь на собственную непроходимую дурость. — Можно Анет. А вам необходимо немедленно отправиться в постель.

— Отправлюсь, — пообещал долговязый, — если скажете, что вас так расстроило.

— С чего вы взяли, что меня вообще что-то расстроило? — спросила Ани.

И это вместо: «Не ваше дело!» — что, конечно, звучало бы гораздо грубее, но в разы уместнее.

— Просто у вас лицо такое, — неопределенно пожал плечами Саши, а какое у нее там лицо, уточнять не стал. — Предлагаю компромисс: я отправляюсь в постель и послушно выполняю все предписания, а вы мне скажите, о чем думаете. Точнее, сначала скажите, а потом отправлюсь. Такой вариант подходит?

— Зачем вам мои мысли?

— Потому что я хочу помочь.

— Чем вы можете помочь?

— Откуда же мне знать? — снова пожал плечами рыжий. — Расскажите, а там, может… Вы, конечно, имеете полное право оскорбиться, и это будет правильно, я слишком назойлив, да и, вероятно, не мое все это дело. Но мне действительно хочется вас хоть как-то отблагодарить. И помочь. Помочь, хочется, пожалуй, больше. Вот один очень мудрый старик сказал… А, впрочем, неважно, что он там сказал. Ну их вместе с мудростями.

— Старик, конечно, гоблином был?

— Конечно, — серьезно подтвердил Саши. — А я весь внимание.

— Ну как хотите, — ответила Ани не очень-то довольно, покосилась на его ноги и пошла по дорожке к белеющему за кустами корпусу. — Собственно, ни о чем таком я не думала, просто вспомнилось. У меня в детстве книжка была. Знаете, такая большая, с бархатной красной обложкой, на конфетную коробку похожа? Ну вот, в ней сказки, легенды, иллюстрации потрясающие. Я ее просто обожала. А одну историю терпеть не могла, совсем она мне не нравилась. Только бабушка всегда по порядку читала и эту не пропускала — воспитывала. Мол, в жизни случается не только приятное, но и полезное. Так о той сказке…

Ани сейчас на себя будто бы со стороны глядела, словно это не она рядом с совершенно незнакомым мужчиной шагала, и говорила не она, а какая-то другая Сатор. Не другая даже, но вторая, почти отдельная. «Великий лорд Солнце, что я несу? А, главное, зачем?» — думалось удивленно. А та, вторая Анет, трещала, как ни в чем не бывало.

— Дословно я ее, конечно, не помню, но смысл сводился к воину, путешествовавшему по свету и уничтожавшему чудовищ, которые воровали сокровища и держали в плену прекрасных девушек. Главное, что этому герою не было никакого дела ни до сокровищ, ни до дев. Отсек башку очередному юду — и вперед, к следующему. Мораль-то я понимала, да и бабушка мне все старательно растолковывала. По настоящему благородный человек должен думать не о собственном благе, а об общественном. Что жажда наживы и даже любовь — это глубоко вторично, главное, людей защитить. Но мне до слез того героя жалко было: ну вот кончатся чудовища. Всех порубит, а дальше что? Ну вот что он делать станет? Сокровища, понятно, к тому времени унесут, и девы его возвращения ждать вряд ли будут, а биться больше не с кем. — Ани подцепила мыском ботинка мокрый кленовый лист, попыталась подкинуть, но ничего не получилось — красно-бурая пятерня тяжело, тряпкой плюхнулась обратно на брусчатку. — Н-да, объяснила, — хмыкнула Сатор.

— Почему же? — совершенно серьезно отозвался Саши, — Мне кажется, я вас понял. Если позволите, собственный пример приведу. Вы знаете, что у гоблинов нет понятия «смысл жизни» в нашем, прошу прощения, понимании. Зато у них есть «внутренний смысл» и «внешний». Внешний — это вот то, о чем вы говорили: долг перед обществом, принятые нормы морали и все остальное. А внутренний — то, что сама личность считает для себя благом. И вот второе гораздо важнее, весомее первого.

— А если у личности появляется потребность резать ближних своих?

— Это ее право, — Саши едва заметно улыбнулся. Впрочем, Ани эта улыбка могла и примерещилась, — а у ближних есть право себя защитить. Потому один оказывается на копьях, другие в безопасности и все довольны — ничей внутренний смысл не был нарушен.

— Но ведь потребность-то первого осталась неудовлетворенной!

— Была пресечена попытка ее удовлетворить, а потребность осталась при владельце, на его мировоззрение никто не посягал и не судил и остракизму не подвергал, — гоблинолог со значением поднял палец вверх и улыбнулся по-настоящему, лукаво даже. — Еще один пример. Гоблины, как и люди и эльфы считают, что удел женщины семья, воспитание детей, быт, так сказать. Но большинство лекарей и, скажем, учителей… Они не совсем учителя, но да Лорд с ними. В общем, лечат и учат там дамы. Причем профессии редко передаются по наследству, девушка по собственной воле выбирает наставницу. Так вот, очень многие из них семей не заводят, и никто их не осуждает. Если их внутренний смысл в служении другим, простите за пафос, то они имеют полное право жить так, а не иначе.

— Ваши параллели не совсем параллельны, — ни с того ни с сего развеселилась Ани, — не смотря на мое желание «служить», детей с мужем я тоже хочу.

— Да? — несчастный гоблинолог аж споткнулся, встал, резко сдернув с носа очки. Взгляд у него стал абсолютно беззащитным, обиженным даже. Может так показалось потому, что ресницы у Саши были очень светлыми и глаза тоже — сразу и не поймешь, то ли серые, то ли голубые. А еще брови сложены эдаким домиком. — Простите великодушно за такую бестактность… Я на самом деле… Извините! Когда я залезаю на любимого конька, то совершенно перестаю соображать, да еще мое вечное занудство…

Ученый растерянно провел ладонью по волосам, еще больше растрепав вихор. Да и про очки он забыл — оправа угрожающе хрустнула.

— Вовсе вы не занудный, — Сатор подцепила гоблинолога под локоть, заставляя его вперед шагать. Все-таки холодно, наверное, бедолаге в тапочках-то. — Вы еще моего дядю не слушали. Вот где коньки вместе с занудством! И наденьте очки, а то споткнетесь — я вас не удержу.

— Простите, — пробормотал вконец смущенный Саши, краснея скулами, как юная гимназистка, и неловко, одной рукой, потому как вторая Анет оказалась занята, пытаясь очки нацепить. — Это смешно, в конце концов, — буркнул тихонько и сердито, приноравливаясь к шагам Сатор. — Еще раз прошу прощения, но я в самом деле удивлен. Просто такая решительная женщина…

— Я решительная? — тяжко поразилась Ани.

— Конечно, — Саши кивнул с такой убежденность, что едва опять свои очки не потерял. — Цельная, целеустремленная, даже жесткая, если нужно… В общем, такие дамы нынче…

— Такие неженственные нынче не в моде?

— Да при чем здесь это? Нет, я совсем другое имел в виду. И вовсе вы не неженственная. То есть, я хотел сказать…

— Успокойтесь, — Анет с трудом удержалась, чтобы не хихикнуть, кашлянула в ладонь, — я вас поняла.

— Вы надо мной смеетесь! — догадался гоблинолог, снова вставая.

— Немного, — призналась Сатор, понимая, что теперь уже ее щеки начинают краской наливаться. — Кажется, сейчас мне извиниться стоит.

— Я на самом деле смешной? — помолчав, спросил долговязый, увлеченно рассматривая опавшую листву у себя под ногами.

— Да нет, что вы? Просто мне… — Ну вот и чего? «Просто мне не понятно с чего захотелось пококетничать»? Так ведь не скажешь. — Теперь мне опять стоит извиниться и это окончательно превратиться в хаосовы твари знает что. И все-таки извините меня, Саши. Мне пора идти, — Ани мягко — только б еще больше не обидеть! — вытащила руку из-под его локтя. А он и не задерживал, лишь кивнул. — До свидания. Я очень рада, что теперь у вас все хорошо.

— Вы больше не придете?

— А вы хотите, чтобы я пришла?

— Да.

Саши поднял голову, посмотрел на Сатор, но прямого взгляда все равно не получилось: уж слишком высок. А глаза его теперь были совсем не беспомощные, хоть и по-прежнему очень светлые — вполне мужские глаза, глядящие эдак хмуро, выжидающе.

— Хорошо, я вас навещу, — пообещала Ани, сама осознавая, что прозвучало это не слишком уверенно, а, может, и вовсе растерянно. — Идите в палату, а то простудитесь, не дай Лорд. Это будет совсем некстати.

— Спасибо, — Саши непонятно дернул рукой, будто собирался взять ее, поцеловать пальцы, но жеста так и не довершил, только повторил: — Спасибо вам Ани. За все.

Уже отойдя на приличное расстояние, Анет вдруг вспомнила, а вспомнив, обернулась и зачем-то окликнула рыжего:

— Саши, а вы так и не рассказали, что же тот гоблин сказал.

Длинный тоже обернулся, но продолжал идти спиной вперед, путаясь в здоровенных тапках.

— А вы приходите, расскажу.

И вроде бы ничего такого не произошло, только вот больничный парк словно немножко посветлел, стал суше, не таким промозгло-мокрым. Впрочем, это, наверное, оттого, что тучи, наконец, истончились, пропуская тускловатый, но все же солнечный свет.

____________

[1] В Кангаре троебожие — близнецы лорд День (лорд Солнце), леди Ночь (леди Луна) и их старший брат Хаос