Глава 8

Странно, но отец возился c обожаемой коллекцией этикеток от спичечных коробок — имелась у уважаемого академика Сатор такая несерьезная, а по мнению бабули, и вовсе стыдная страстишка. Странность была не в том, что папа, вооружившись лупой, пинцетиком, который в его лапище казался вовсе крохотным, и музыкально намурлыкивая басом, любовно перекладывал полинявшие клочки бумаги в альбоме. Просто Ани ожидала его за работой застать — отец предпочитал ваять свои многомудрые труды именно тогда, когда оставался дома один. По крайней мере, так было принято считать. Поэтому мама с бабушкой и отправлялись после обеда на прогулку или там по магазинам: ученому мужу необходимо одиночество, чтобы, значит, осмыслить, обдумать. А он, видишь, с этикетками возится.

Хотя, может, потому и возится, что никто не мешает?

Анет оперлась плечом о косяк, почти спрятавшись за портьерой, о своем появлении объявлять не спеша. Уж больно забавно выглядел отец: такой громадный, восхитительно нелепый, в старенькой домашней куртке, густо покрытой пятнами и засыпанной трубочным пеплом.

— Ну не красавица ли? — восхитился старший Сатор, от переизбытка чувств аж поцеловав грязноватый клочок, так пинцетом его и держа. — Ну ведь восхитительный же экземпляр! — Ани и не хотела, а все равно не выдержала, фыркнув в кулачок. Отец, такой подлости не ожидавший, натурально подпрыгнул в кресле, локтем снеся со стола лупу и кипу бумаг. — Ты чего, ребенок? — Академик странно развел руками, будто пытаясь прикрыть альбомы. — Я и не слышал, как ты пришла.

— Ну куда уж слышать, когда тут такая красавица! — покивала непочтительная дочь, отлипая от косяка.

— Негоже смеяться над чужими слабостями, — насупился Сатор, все-таки собирая свои кляссеры и рукой их прикрывая — точь-в-точь ребенок, опасающийся, что у него сокровища отберут: воронье перо там, камушки разноцветные, обрывок бечевки.

— А я и не смеюсь, — от всего сердца заверила его Анет, усаживаясь в кресло. Оно стояло в щели между этажеркой и массивным книжным шкафом — в отцовском кабинете это кресло, потертое, а оттого задвинутое с глаз долой, младшая Сатор больше всего любила: ей все видно, а ее саму нет. Сидела, как в норке. — Я улыбаюсь.

— А мама с бабушкой ушли…

Сатор неопределенно махнул куда-то в сторону — видимо, показывая, куда именно они ушли. И немедленно смутился, а устыдившись собственного смущения, нахмурился, набычился, моментально став похожим на обиженного медведя. С тех пор как Ани пришла блажь уйти из дома и с кем-то там на стороне жить, отец при виде дочери постоянно смущался и хмурился. Потому что не знал, как себя вести: тоскливо вздыхать, а то и слезы ронять вроде собственной супруги, матери грешницы, не с руки. Вслед за бабулей Сатор остракизму ребенка подвергать родительская любовь не позволяла. Многозначительно ухмыляться, как шурин, ехидный профессор Лангер — совесть. А вместе с дедулей делать вид, будто ничего такого не происходит, никак не получалось.

— Да я собственно с тобой поговорить хотела, — заявила виновница таких отцовских метаний, даже, может, и наслаждаясь его муками.

То есть, не наслаждаясь, конечно, но удовольствие получая: а нечего на пустом месте трагедию разводить!

— А-а, сейчас, — облегченно выдохнул папа, дергая за ручку ящика, в котором деньги держал. — Да что ж это? Заел, представляешь? Тебе сколько надо то?

— Я не за этим, — поспешила остановить Анет, пока отец от облегчения стол не разломал.

— Солнце! — выдохнул папа, собрав куртку на груди в горсть и тяжело откидываясь на спинку кресла. — Дочка, может, с этим лучше к маме? — «Дочкой» Ани он называл примерно раз лет эдак в десять. — Конечно, тут как сама решишь, я не против любого-. Но, может, рановато пока, а? — Добавил почти жалобно.

— Папа, я не беременна и делать тебя дедом в ближайшее время не планирую, — припечатала младшая Сатор. Ну вот что такое?! В кой-то веке решила серьезно с отцом поговорить, а он сначала деньги сует, потом инфаркт хватать собирается. — Лучше скажи, почему ты врачом не стал, а в науку подался?

— М-да, — крякнул академик, глянув на дочь исподлобья. Навалился на столешницу грудью, руки в замок сцепил — приготовился, значит, к серьезному разговору. — А в чем вопрос-то, ребенок?

— Так я сказала уже.

— Не-ет, — покачал здоровенным, как колбаска, пальцем отец. — В чем глубинный вопрос?

— Тут, видишь ли, какое дело, — замялась Ани, не ожидавшая такого резкого перехода к главному, не успевшая подготовиться. — Ты о нашем договоре с дядей знаешь? Ну, что если я ему докажу, то он…

— Неужели работа на СЭПе слишком простой оказалась? — усмехнулся в густющие усы отец.

— Да нет, конечно. Наоборот. Но это как-то все… Рутина, понимаешь? Я вот интернатуру вспоминаю, там совсем не так. А тут… Нет, бывают всплески, особенно когда получается. Но обычно не так. И тошно, и противно, и скучно, но до конца смены как-нибудь дотянешь. Рутина. Ру-ти-на. А хотелось…

— На белом коне, размахивая шашкой?

— Не в этом дело! — нахмурилась Ани, уже жалея, что вообще к отцу пришла.

— В этом, в этом, — проворчал Сатор. — Из чистой вредности хотел бы спросить, почему ты со своим красавцем не говорила. Он-то уж, чай, нашел, что сказать, но не стану. Видишь ли, ребенок, ты совершенно папина дочка. Вот потому-то я и подался в науку.

— Потому — это почему?

— Ну, давай глянем, — отец, кряхтя, поднял с пола лист, перевернул его чистой стороной вверх, разгладил ребром ладони и нарисовал жирную единицу. — Что у тебя есть? Упорство — этого не отнять. Бодать стену с разбегу не станешь, ты ее тихонечко, камушек за камушком прогрызешь. Отсюда вытекает терпение немалое, — Сатор нарисовал двойку. — Я бы даже сказал самоотречение. Но это уже чисто женское. Что еще? Смелость, умение сосредотачиваться. Ну, небесталанна, небесталанна, не спорю.

— Спасибо, — буркнула совсем неудовлетворенная Ани.

— А и не за что, — заявил щедрый отец, успевший выписать на листке «три» и «четыре». — Только вот эдак, чтобы на коне и с шашкой, нужно совершенно другое. — Сатор широко перечеркнул крестом нарисованные им же цифры. — Во-первых, наглость надобна. Нехорошая такая, бесцеремонная наглость. Во-вторых, полная независимость от чужого мнения. Ну чтоб вот так, прости, натурально чхать на всех с высокой башни. В-третьих, уверенность в собственной правоте, тоже нехорошая совсем. Как там говорится? «Есть два мнение — мое и неправильное»? Вот именно так. Ну и… В каких там? Неважно. Пойми, ребенок, апломб нужен, совершенно непробиваемый апломб. Когда говорят: «Это не так!» или «Нельзя!», а в ответ: «Так и не иначе!» или там: «Можно!». Ты же промолчишь, при себе мнение придержишь.

— Тебя послушаешь, так все врачи сволочи.

— Хорошие — да, — кивнул отец. — А еще сложные и частенько неприятные люди. У нас ведь в науке тоже не все гладко: и подсидеть надо, и вовремя на ушко шепнуть, первым успеть. Финансирование там, тот напечатался, а этому не дают. Одному лабораторию выделили, а другому… — Отец обреченно махнул ручищей. — Но это все мирно очень, по-человечески: в лицо с улыбочкой и поцелуйчиками, а гаденькое-то за спиной, тихонечко, прилично.

— Это ты называешь «по-человечески» и «прилично»?

— А еще ты у меня идеалистка, — Сатор вывел поверх креста пятерку.

— Видимо, это тоже плохо, — пробормотала Ани, вставая. — Ладно, спасибо за объяснение.

— Уже уходишь? — то ли огорчился, то ли обрадовался отец. — Может, хоть чаю попьем?

— Извини, меня муж ждет, — соврала Анет, делая отцу ручкой.

Почему-то родной дом показался душным, даже давящим и очень захотелось побыстрее очутиться где попросторней, на воздухе.

* * *

Да, «муж» ее действительно не ждал. Наоборот, намекнул, что Ани неплохо бы и попозже вернуться. Не намекнул даже, а… Ну, просто сказал: к нему друг зайдет и даже попросил приготовить что-нибудь эдакое. Тем более кулинарные навыки Сатор в последнее время значительно улучшились, она и книжек накупила. В общем, из дома ее никто не гнал, но все равно чувствовалось: присутствие лишних при встрече с «другом» нежелательно. Ну а раз нежелательно, то нечего и лезть, хоть любопытство разбирало, конечно.

Потому-то Ани и отправилась в парк, а теперь бродила неприкаянным призраком по дорожкам: дело-то к вечеру шло, солнце висело над деревьями низко — едва видно его, внизу уже и темно, прохладно. Дети с мамами-нянями по домам отправились, только дворник по совершенно чистой брусчатке уныло метлой шваркал: шварк, да шварк. А еще у афишной тумбы постовой скучал. Ну и Сатор, понятно, слонялась по аллейкам.

И от этого унылого слоняния в голову всякие разные мысли, большей частью ненужные, лезли. Даже не мысли, а так, «печальные образы». Вот взять хотя бы сегодняшнее утро. Хорошее утро, ничего не скажешь, приятное.

Впрочем, если не после смены и не на работу идти, у них каждый день так начинался: Кайрен притаскивал кофе, как делал, кажется, только он: не в кофейнике и, конечно же, без всякого столика, а просто в здоровенной кружке — одной на двоих. Анет эта его привычка нравилась. Было в ней что-то интимное, даже интимнее того, что обычно перед кофе случалось.

А тут ее словно тварь Хаоса за язык дернула, Ани возьми и поинтересуйся: «Почему, — мол, — ты меня никогда ни о чем не спрашиваешь?». Ну Нелдер и ответил. В своей манере:

— А о чем мне спрашивать? — отозвался честный такой, да еще и плечами пожал.

— Но ведь ты ничего обо мне не знаешь. Даже какие духи люблю или цветы! — возмутилась Сатор.

— И зачем мне такое знать? Женщины оценят любые цветы, чтобы там сами не говорили. Вам же не букет важен, а факт. Ну а духи я дарить никогда не буду, все равно ошибусь, даже если ты пальцем ткнешь. Мы в таких делах полные кретины.

— Ну неужели тебе про меня ничего не интересно? — совсем уж отпустила вожжи Ани.

Почему-то ей обидно стало едва не до слез.

— Так я все знаю. Посуди сама: на работе вместе, дома вместе. А что там раньше было… Ну хочешь расскажу?

— Ты даже с моими родными знакомиться не желаешь!

— И опять же: зачем? Я с тобой живу, а не с ними.

На этот раз Анет хватило ума промолчать, а то точно ляпнула что-нибудь эдакое. Только вот Кайрен на то и Нелдер, чтобы все замечать. Когда ему это нужно, естественно. В этот раз оказалось нужно. Потому что он сгреб Ани вместе с простыней, завернул-запеленал в кокон — Сатор сопротивлялась, конечно, но не сильно — и пристроил на собственных коленях, заставив голову на плечо положить, а сам подбородком ей в макушку ткнулся.

— Ты пойми, Бараш, это ведь не оттого, что мне на тебя плевать… — сказал эдак задумчиво и не очень внятно.

— А от опыта, — еще неразборчивей, потому как ей не слишком удобно, хоть и приятно, конечно, было, пробормотала Анет, — которого у тебя просто куча.

И вроде бы все хорошо, и обижаться не на что, а осадок, кислый какой-то, мутноватый, все равно остался. Вот и подтачивал этот осадок потихоньку, разъедал и не то чтобы всерьез тревожил, но настроение портил.

* * *

То, что гость до сих пор не ушел, Ани поняла, стоило дверь открыть. Сизоватый папиросный дым даже в коридоре пластами слоился, а из кухни доносились приглушенные, бубнящие голоса. Сатор постояла на пороге, размышляя, стоит ли заходить или, может, к родителям ночевать отправиться, но все-таки прикрыла дверь тихонько, прокралась на цыпочках. И не потому, что подглядывать-подслушивать собиралась — просто мешать не хотелось.

— Получается, ты у нас теперь серьезный человек, семейный, — этого мужской голос, хриплый, даже скрежещущий, Анет раньше слышать не доводилось.

Такой и захочешь, так не забудешь: не говорил, а будто простуженная ворона каркала.

— Получается, — хмыкнул Кайрен.

— Ну и как оно, за бабской-то юбкой?

— Неплохо. Видишь, уюта навела, наготовила.

— Что наготовила-то вижу, а вообще? — не отставал каркающий, явно что-то жуя. — Ежели хочешь знать мое мнение, так из тебя папаша семейства, как из меня садовод. Как она тебя захороводить-то умудрилась?

— Да никто никого не хороводил, — вроде даже и раздраженно откликнулся Нелдер. — Скорее уж я ее. Да и сколько можно хреном на горе торчать? Не мальчик уже.

— Не мальчик, — с удовольствием согласился хриплый, а следом стекло о стекло звякнуло, забулькало жидкое. — Значит, остепениться решил. Ну, рассказывай, как оно в целом? Может, я тоже сподоблюсь. У меня в госпитале знаешь, какие сестрички бегают? Курочки!

— Хорошо оно. В целом, — не слишком уверенно ответил Кайрен.

— Но?

— Да просто не привык, наверное. Так, ничего серьезного, но, бывает, как накатит. Ну вот хоть занавески эти, салфеточки. Смотрю на них, и такая тоска берет: вот беги, честное слово. Думаю: и что теперь, так до конца жизни салфеточки-оборочки?

— А там дети пойдут, — тихонечко добавил каркун.

— Типун тебе на язык! — возмутился Нелдер и даже, кажется, сплюнул. — Детей мне лишь и не хватало!

— Ну а с нежными-то чувствами как?

— Мне с ней спокойно, — после немалой паузы отозвался Кайрен.

Дальше Анет слушать не стала. Очень стараясь не шуметь, скинула туфли, прокралась в комнату. По мышиному разобрала постель и нырнула под простыню, накрывшись с головой. К счастью, отсюда слов было не разобрать, только неразличимый бубнеж и доносился, а он совсем не мешал.

* * *

На светлого радостного человека, у которого явно все хорошо, настолько хорошо, что ему на собственную сломанную ногу плевать с высокой колокольни, даже просто смотреть — и то приятно. Хотя, конечно, колокольня оказалась не такой уж высокой, всего-то этажей пять. Да и не колокольня это была, а обычный доходный дом, на которые Ани уже вдоволь налюбовалась. Но это все и неважно. Главное, вот сидит человек в куче раскисшего подгнивающего мусора, поверх то ли шкуры, то ли шубы, голая стопа у него, будто тряпочная, косо набок висит и на глазах синим наливается, а он хохочет аж до слез, за живот хватается.

Ну а вокруг кучи, шкуры и мужика с трубными воплями дама носится и веником размахивает. Правда, дотянуться до ржущего у нее никак не получается: мусор, который раньше, видимо, кучей лежал, расползся немалыми такими барханами-лужами и лезть в эдакое болото даже в гневе не с руки, а веник коротковат. Вот и остается лишь бегать, да поносить хохочущего последними словами.

Правда, слова эти были настолько крепкими и плелись с такой фантазией, что Кайрен аж заслушался, зависнув на подножке кареты.

— Если есть козел недоенный, то, соответственно, бывают доенные? — поинтересовался Нелдер в пространство, все-таки вылезая из экипажа. — Занятен ты, мир, однако.

— Это, господин врач, — женщина с веником перегородила дорогу, по носорожьи отдуваясь, решительно мотнула растрепанными кудрями, в которых кое-где торчали папильотки. — Вот даже и не подходите к нему! Пока шубу не отчистит, пускай так и сидит, неча! Ну надо же удумал! С родной женой и вот так-то!

— Разберемся, — серьезно пообещал Кайрен. — Сначала надо сообразить, как его оттуда достать и на носилки загрузить. Может, кто поможет, а, добрые люди?

Добрые люди — соседи, по всей видимости, — сгрудившиеся в сторонке, дружно прогудели, что, мол, и рады бы помочь, да никак. Ну а мужик зашелся в таком хохоте, что аж набок завалился, но сумел все-таки просипеть, что ему и так хорошо и пусть его тут жить оставят.

СЭПовцы, может, были и не против в самом деле оставить все как есть, но долг взывал. Да и у веселящихся соседей совесть проснулась: притащили болотные сапоги, чтоб, значит, докторам было сподручнее в жижу лезть. Правда, Ани в один сапог вполне могла целиком поместиться, поэтому обошлись без ее помощи. В общем, под дружеские советы, истеричное хихиканье пострадавшего и вопли грозной дамы: «А шубу-то? С шубой как же?» — засунули-таки бедолажного в карету, отъехали на пару кварталов, а там и остановились для оказания «экстренной» и «неотложной».

— Ну, рассказывай, — приказал Нелдер, скептически глянув на поврежденную стопу, уже больше смахивающую на переполненный бурдюк, и занялся головой бедолаги, — как ты дошел до жизни такой. Бараш, посмотри, что у нас с давлением.

— Да нормально все со мной, — просипел через хихиканье мужик, отпихивая руки Кайрена. — Нога вот только, да это ничего, починят. Ради такого и потерпеть не жалко.

— Такого — это какого? — уточнил «корсар», отпихнуть себя не дав. — Ты руками-то не слишком махай, а то свяжу.

— Понял, — тут же присмирел пациент, вытянувшись солдатиком. — Ну тогда того, лечи, раз серьезный такой.

— А что же все-таки случилось? — тихонько пискнула Сатор, возясь с монитором. — Нас вызвали на падение с высоты…

— Еще какое падение-то! — оживился мужик, дернулся, но остался лежать смирно, только скосился на Анет, как ящер. — Все ж через супружницу любимую, змеищу подколодную. Прям загрызла: не пей, да не пей! Мол, скоро до хаосовых тварей допьешься. А я ведь и не пью вовсе, только по праздникам. Ну или с устатку, с мужиками.

— А праздник у нас каждый день, — хмыкнул Кайрен, от которого, между прочим, после вчерашнего тоже попахивало.

Сколько ни чисть зубы, ни брейся и кофейные зерна ни жуй, а у плодотворной встречи с другом свои последствия имеются.

— Да я не пью! У меня руки золотые, любой вам скажет! — мужик опять хотел взмахнуть этими самыми руками, но покосился на Нелдера и передумал. — А тут уж признаю, накосячил. Не через пьянку, а по другому делу, — бедолага подмигнул Ани, будто на что-то намекая. — Вот баба моя с подружками вчера и усугубила. А я что, не человек, не понимаю? Да все понимаю, еще и виноват. С утра и захотел подмазаться. Она давно плешь проедала, чтоб я шубу ейную почистил, мол грязная она и пыльная. Вот пока с утра баба моя страдала после вчерашнего, взял я, значит, эту шубу, щетки и пошел на балкончик.

— Почему на балкончик? — уточнил Нелдер, нежно в глаза пациенту заглядывая, фонариком светя.

— Чего далеко-то ходить? — изумился мужик, преданно на доктора таращась. — Тут дело такое, разлил я давеча банку варенья, что моей женке сеструха из деревни присылает. Ну прибрался, конечно, чтоб баба по шапке не дала, да сам и забыл, а пол-то липкий остался. Так я, значит, шубу на перильца повесил, щеткой ее начал стряхивать, перегнулся… И вот сам не соображу как — бац! — сижу во дворе с шубой в охапку! Только зыркаю, как дурак и жоп… э-э, заднику больно. И, главное, тапочки-то мои на балконе как стояли, так и стоят! Приклеились, понимаешь! А я, когда с шубой вожжался, на пальцах привстал и выскользнул. Представляешь?

— Не очень, — честно признался Нелдер.

— Ну так я встал…

— Встал? — охнула Ани.

— Вот как есть, встал, — сурово подтвердил бедолажный. — Даже общупался весь — цело все, во как повезло, хоть и грохнулся на камень! Перекурил с мужиками, шубу на плечо подхватил, ну и потопал домой. Думаю, моя щас как развизжиться! Так у нее голова болит, не до супружника. Дверь мне открыла и утопала. Ну а я чего? Шубу-то дочистить надо? Значит, опять на балкон. Только за щетку взялся, жена является, спрашивает: «Чего делаешь?». А я: «Шубу чищу, сама же просила». А она: «Так ты ж уже почистил!» А я так, вытаращившись: «Когда?». Она: «Так сейчас, со двора ж тебя пускала!» А я ей: «С какого двора, золотая ты моя? На мне только исподнее». Ведь и впрямь, как в рубашке и подштанниках был, так ведь и полетел. Женка моя в ответ: «Ну да. Еще подивилась, почему ты без тапочек». Так я-то уже в тапочках! Ну и говорю: «Привиделось тебе, как встал, так и стою, не уходил никуда. Может, ты того, сама до хаосовых тварей усугубила»? — пациент осторожно, но очень выразительно щелкнул себя по кадыку.

— И что жена? — хмыкнул Нелдер.

— Так побелела вся, к соседке кинулась. Она вроде вас, тоже нашептывает.

— Мы нашептываем? — изумилась Ани.

— В смысле, соседка тоже лечит, — пояснил мужик. — А я вот думаю: и правильно, помучайся! Будешь знать, как мужа родного загрызать! Ну и решил шубу-то дочистить. И вот не поверишь…

— Теперь поверю, — кивнул Кайрен, — ты опять спланировал.

— Точно! — обрадовался больной. — Вот ведь угадал! Только первый-то раз мимо кучи брякнулся, а во второй в самую середку и угодил, да ногу того, покалечил. Тут жена выскочила, а мужики, гады, меня тут же и сдали, рассказали, как я первый раз летел. Вот она и озлобилась, — взгрустнул пациент. — Ну ничего, в следующий раз будет знать, как мужа пилить. Слышь, девка, то есть, девушка. Вот ты красивая такая, хорошая. Не выходи замуж! А то до алтаря вы все прям раскрасавицы, а потом змеищами оборачиваетесь.

— Да я и не собираюсь, — отозвалась Ани. — В смысле, замуж не тороплюсь.

— Совсем? — помолчав, ненавязчиво поинтересовался Кайрен, шину бедолаге налаживая.

— По крайней мере, в ближайшее время, — сама не поняв на что, обиделась Сатор.

— Зато шипеть-то, как погляжу, у тебя уже здорово выходит, — гоготнул «летун».

А вот Нелдер ничего добавлять не стал, спрашивать тоже. Работал себе, тихонько насвистывая под нос.

* * *

Пока Кайрен убеждал дежурного врача, что он не спать должен, а ребенка, перекушавшего недозрелых слив принять, а, заодно, мамочку и бабушку малолетнего обжоры, которые тоже фруктиками угостились, Анет решила отлучиться по дамским делам, а, заодно, и умыться. От жары, пыли и усталости казалось, будто к лицу пергаментную пленку прилепили и никакие салфетки не помогали ее стереть.

Правда, больничный туалет, хоть и предназначенный только для знающих — потому на и двери и висела табличка: «Осторожно! Заражено!» — блаженства царства лорда Солнце не обеспечил. Во-первых, тут остро и липко пахло щелоком, а, во-вторых, вода из крана текла тонкой, тепловатой, да еще и желтой струйкой, будто стесняясь собственной несостоятельности.

Пока Сатор под струйкой запястья мочила, дверь туалета громко распахнулась, впустив из коридора сквознячок, гневный вопрошающий глас: «Чего вы мне всяких засранцев возите?» и не менее гневный ответ Кайрена: «Потому что у тебя тут инфекционное отделение?». А на пороге появилась санитарка с ведром, на котором было кривовато намалевано: «Рас. — Хл. 0,5 %»

— Здрасти, — тихонько поздоровалась санитарка, поправив на голове косынку.

От дверей она не отходила — Ани стеснялась, что ли?

— Добрый вечер, — отозвалась не менее вежливая Сатор, не без труда закрывая кран.

— Да уж какой вечер? — поддержала светскую беседу женщина. — Глухая ночь на дворе давно. А вы что? Опять подкидыша привезли?

— Почему подкидыша? — вяло удивилась Анет, пытаясь сообразить, что может значить загадочный «Рас. — Хл.», а еще чем бы вытереть руки.

Ничего умнее, чем «растерзанный хлеб» на ум почему-то не приходило. Ну а ладони, за неимением полотенца, пришлось сунуть в карманы. Не вытирать же их подолом в самом-то деле!

— Да это я так, пошутила, — санитарка снова свою косынку поправила, сдвинув ее со лба на затылок. А Ани поняла, что никакая она не старая, вряд ли старше собственной саторовской матери, всего лишь усталая очень. — Просто в прошлый раз, ну, когда мы виделись, вы к нам младенца подкинутого привезли. То есть, не сюда, а в патологию новорожденных. Я там сестрой работаю, а тут подрабатываю.

— А-а… — мудро заметила Анет.

— Хотя сейчас-то он тоже тут. Животом, бедолага, мается. Видать, эльфенков-то надо по-другому выхаживать, да кто им больно заниматься станет? Вот и пичкают снадобьями, а толку? Ну да судьба у них, горемычных, такая.

— Почему горемычных? — из чистой вежливости спросила Сатор.

Про какого ребенка санитарка толкует, она вспомнила, даже не вспомнила, а просто догадалась — все-таки нечасто постовым младенцев подкидывают. А вот эту вежливую узнать не могла, да не слишком-то и пыталась.

— Ну а как по-другому? — женщина с силой брякнула ведром о кафельный пол. Внутри ведра, естественно, оказался вовсе никакой не растерзанный хлеб, а мутноватая вода и плавающая в ней медузой тряпка. — Чего им хорошего ждать?

— Ну, почему сразу так? Я слышала, младенцев охотно усыновляют, — промямлила Ани, соображая, как бы повежливее разговор свернуть и убраться наконец.

— Так это смотря какой младенец! — сердито ответила санитарка, снова косынку на лоб натягивая. — Здоровеньких, да чтоб родители не пьяницы — этих да, разбирают. А тут! Кому умственно отсталый нужен?

— Почему умственно отсталый? — оторопела Анет. — Да с чего вы взяли? Чушь какая! Ему же всего несколько месяцев! Кто ему такой диагноз поставить может?

— Так доктора, — почему-то недобро глянула на Сатор женщина, — светилы. Не улыбается, за игрушками не тянется, не гулит, головку плохо держит. Ну и что? Понятно что: дебильность. Правда, под вопросом, да кому эти вопросы интересны? А с чего ребятенку улыбаться-гулить, когда с ним никто не разговаривает, а если и поговорят, то нянечки. Но они ж меняются, сменами работают. И в игрушки с ним не играют, и лежит он, в пеленки замотанный.

— Но это же просто педагогическая запущенность! — возмутилась Ани.

— Не знаю, какая там запущенность, а только путь таким один: в дом малютки, там в интернат. Ну уж оттуда прямиком в богадельню, натуральным идиотом доживать. А вы говорите…

Что она там говорила, Анет узнать не довелось. Потому что дверь — между прочим, совершенно бесцеремонно — снова распахнулась, едва не дав сердитой санитарке под зад, и в щель просунулась голова Нелдера.

— Бараш, тебя долго ждать? — эдак вежливо до издевательства осведомился Кайрен. — Ты только скажи, мы тут и переночевать можем.

Ани бормотнула женщине что-то невнятно-извиняющееся, протиснулась мимо предупредительно придержавшего дверь «корсара» и зашагала по коридору, сжав в карманах кулаки.

— И чего мы такие сердитые? — спросил сзади Нелдер.

— Сколько раз я просила не называть меня так? — огрызнулась Ани.

— А как тебя называть? — изумился врач.

— Вообще-то, у меня имя есть.

— Прошу пардону, но на Анет ты совершенно не тянешь. Анет — это такая лощенная стерва. Согласись, не похожа? Ани… Хочешь, чтобы я себя конченым педофилом чувствовал? По-моему, Бараш тебе очень подходит.

Сатор остановилась у самого выхода, обернулась, не вынимания кулаков из карманов.

— А знаешь, на кого не похож ты? — спросила.

— Догадываюсь, — совершенно спокойно и даже вроде бы чуть улыбаясь, отозвался Кайрен. — На мужчину твоей мечты.

И вот тут вся злость, взявшаяся, в общем-то, непонятно откуда, непонятно куда и девалась.

— Я совсем не это имела в виду, — пробормотала Ани, глядя поверх плеча Нелдера.

Больничный коридор за его спиной не был темным. Скорее в нем эдакий подсвеченный полумрак плавал: полоска темноты, а потом резкое, почти идеально круглое пятно света от потолочной лампы — и снова тень.

— Уверена? — серьезно спросил «пират» и зачем-то уточнил: — Уверена, что не это? — Анет кивнула. — Пока?

— Что пока?

— Пока не это.

Сатор помедлила, но все же снова кивнула.

Было во всем этом что-то глубоко неправильное: не в ее соглашательстве, а в обстановке. Такие признания, да и разговоры вообще должны происходить торжественно, может, мрачновато, только все равно торжественно: чтобы и тоску обреченности прочувствовать и то, что они еще вместе, но это «вместе» не навсегда, и много чего еще.

А здесь лишь ночной больничный коридор, равнодушный свет ламп и такая же равнодушная тишина, запах лекарств и щелочи. Наверное, потому ни тоски, ни обреченности, ни чего-то другого Анет и не чувствовала. Лишь зудящее неудобство, будто надела платье не по размеру: тут жмет, а тут слишком широко.

Кайрен не торопясь, даже вразвалочку, подошел, обнял, прижал, так что дышать трудновато стало.

— Эх ты, Бараш… — проворчал непонятно ей в макушку. — Пойдем, нас там уже с фонарями, наверное, ищут.

Ани понятия не имела, с фонарями их ищут, без них или о существовании одиннадцатой бригады все вообще благополучно забыли, но послушно пошла вслед за Нелдером. До конца смены на самом деле было еще далековато.