Глава 27

Разрулив все домашние дела, Илья хотел сразу же подготовить запрос, подписать его у Оли и отправиться в тот город, где они заканчивали школу. Он испытывал странное возбуждение. Смерть отца неожиданно отошла на второй план. Правда, когда Илья сталкивался с мамой, бродившей по дому, как тень, он вспоминал, почему находится дома, а не в квартире бабушки, к которой переехал после тех событий. Тогда у него просыпалось чувство вины перед отцом. Тайком от мамы он садился к лампадке, смотрел на портрет и молчал: боялся, что если откроет рот, то выскажет отцу все, что о нем думает, и это будут далеко не приятные слова.

В один из таких дней он вдруг неожиданно понял, что его спешка не нужна. Куда он торопится? У них с Олей вся жизнь впереди. Несмотря на то, что Илья сгорал от нетерпения, он все же решил остаться дома и провести с мамой и бабушкой сороковой день. Сергей Викторович, взявший над ним негласное шефство, одобрительно закивал головой:

— Правильный поступок, парень. Я уж было решил, что Антон плохо тебя воспитал. Нельзя так поступать с родными людьми. Маме сейчас и без твоих выкрутасов трудно.

— Это не выкрутасы, — горячился Илья, но понимал, что подполковник Пушкарев прав.

Сороковой день выпал на воскресенье. Мама с подругами накануне готовили любимые блюда отца. Бабушка, которая только недавно оправилась, подсказывала не сведущим в этих делах женщинам поминальные обычаи. Илья взял в помощники Мишку, и вместе они выполнили все поручения хозяек: заказали в церкви молебен и поставили свечи, съездили в магазин за продуктами, пригласили друзей отца на поминки, которые решили организовать дома.

Илья занимался делами, но постоянно ловил себя на мысли, что это происходит не с ним и не с его семьей. Он еще так и не принял факт смерти отца. Казалось, что тот уехал в длительную командировку и обязательно скоро вернется. Илья закрывал глаза и видел, как отец входит в квартиру. Он недоумевал, зачем эти хлопоты, если в окружении отца нет глубоко верующих людей, кроме бабушки, да и та пришла к богу только под старость.

— Успокойся, — уговаривал его Мишка. — Так надо. Это традиция.

— Кому нужны эти традиции?

— Людям. Им нужно время, чтобы проститься с умершим. Закопали и забыли — это не по-православному.

На кладбище народу было много. Илья смотрел на крест с портретом отца, на похоронные венки, слегка уже выцветшие на солнце, и слезы наворачивались на глаза. Он сделал вид, что его слепит солнце, и надел темные очки. Мама не плакала. Она тихо разговаривала с сослуживцами отца, которые по очереди подходили, желая еще раз выразить соболезнование и предложить свою помощь.

Когда сидели за столом, Сергей Викторович неожиданно сказал:

— Сегодня душа покойного покидает этот мир и возносится на небо. Я даже слышал, что она перед тем, как уйти, обязательно даст о себе знать.

— Как ты думаешь, это правда? — спросил Илью Мишка. — Мороз по коже, как представлю себе это.

— Не говори ерунды. Неужели ты веришь в эти предрассудки? Люди и не такое выдумать могут.

Друзья отца, выпившие две традиционные стопочки, налили по третьей и, держа их в ладонях, начали тихо разговаривать. Вспоминали отца, годы службы, проведенные вместе, сетовали на несправедливость судьбы, так рано забравшей жизнь у хорошего человека. Звонок в дверь услышали только со второго раза.

— Сынок, кто-то пришел, открой, — попросила мама.

Илья встал из-за стола и вышел в прихожую, распахнул дверь, но на лестничной клетке было пусто. Он вернулся к столу.

— Странно, подростки балуются? — покачал головой Пушкарев.

Второй звонок раздался через минуту. Илья с Мишкой переглянулись и, не сговариваясь, бросились к двери — пусто. Илья почувствовал, как вспотели ладони. Он вытер их о джинсы и зябко повел плечами.

— А ты говорил: «Предрассудки», — проворчал Мишка.

— Я и сейчас считаю, что это простое совпадение.

— А во сколько твой отец утонул?

— Не знаю точно, пойдем, спросим.

Они зашли в комнату, где гости дружно повернули головы и посмотрели на них. Серьезные лица не улыбались. Стопки с коньяком так и остались, зажатые в кулаках. Илья растерянно переводил взгляд с одного на другого человека. Неужели эти люди верят в сказки и предания?

— Там никого нет. Тетя Наташа, а во сколько умер Антон Николаевич, — несмело поинтересовался Мишка.

— В шестнадцать тридцать. Так написано в свидетельстве о смерти.

Все посмотрели на часы, которые показывали двадцать девять минут пятого.

— Это душа Антона с нами прощается, — выдохнул потрясенный подполковник Пушкарев и встал.

За ним потянулись вверх и остальные. В эту минуту в стекло раздался стук. Все дружно повернулись: в раскрытое окно застекленного балкона залетел воробей и стал биться об рамы в поисках выхода. Илья и Мишка выскочили из комнаты. Они махали полотенцами, пытаясь помочь несчастной птице обрести свободу. Наконец воробей нашел спасительный просвет. Он вылетел в окно, сделал круг и пропал в вышине. Ошеломленный Илья смотрел на серьезных мужчин, прятавших друг от друга лица. Они сжимали в руках все еще не выпитую третью стопку, но не решались поднести ее ко рту.

— Прощай, Антон! — первым опомнился Пушкарев и одним движением опрокинул в рот жгучий коньяк. Следом выпили и остальные.

Бабушке стало плохо. Ее увели в спальню и накапали лекарство. Говорить после пережитого стресса не хотелось, и люди стали потихоньку расходиться. Мама начала убирать посуду, но ей не позволили подруги. Она так и сидела, уставившись в одну точку, обессилено положив на колени руки.

Илья подошел к ней и обнял за плечи.

— Мамочка, прости.

— Ты не у меня проси прощения. Ты отца обидел, — Мама всхлипнула и заплакала, первый раз за этот долгий день.

Когда люди разошлись и в доме наступила тишина, Илья снова подошел к портрету отца. Теперь он совершенно по-другому смотрел на него. Обида куда-то улетучилась. Горечь утраты захлестнула его сердце.

— Батя, прости меня, — прошептал он. Первые слова дались ему с трудом. Он тяжело задышал, преодолевая атаку слез. — Я был полным идиотом, когда заподозрил тебя.

Илья замолчал. Отец на портрете, одетый в белую нарядную рубашку с галстуком, слегка улыбался. Сразу было видно, что он фотографировался для какого-то торжества. Теперь же портрет украшала траурная лента. Илья дунул на огонек лампады, все еще тлевший возле рамки. Унес на кухню стопку с налитой в нее водкой и кусочек высохшего хлеба. Потом взял портрет в руки: черная лента, черная рамка…

Ужас охватил вдруг сознание Ильи. Сам не зная, почему, он, ломая ногти, стал отгибать железные зажимы, чтобы вытащить фотографию из черной рамы. Он решительно не хотел видеть отца в таком цвете. Но что-то мешало ему это сделать. Когда Илья наконец снял стекло, он увидел, что край фото сросся с бумагой, наклеенной на подставку. Огонь лампады, горевший беспрестанно сорок дней, намертво скрепил два листа.

Илья осторожно попытался разъединить их, но только надорвал фотографию. Тогда он взял на кухне нож и стал аккуратно отделять бумажный задник от подставки. Пусть будут вместе, если нельзя порознь. Острое лезвие хорошо двигалось по краю, но в середине неожиданно застряло. Илья удивленно смотрел на непредвиденное препятствие. Отказаться от задуманного он уже не мог: что-то непреодолимо тянуло его к этой работе. От нервного напряжения он вспотел. Пальцы слегка подрагивали. Илья двигал нож то в одну, то в другую сторону, рискуя разрезать задник, а с ним и портрет отца, но результата не было.

Недоумевая, он вытащил нож и поднес крепкую деревянную подставку к свету, пытаясь разглядеть, что находится внутри, но увидел только черноту. Опять засунул нож и пошевелил, стараясь услышать, что там. Сначала он ничего не понял, но потом сообразил: раздавшийся звук напоминал шуршание целлофанового пакетика.

— Там что-то есть.

Он на цыпочках подошел к комнате родителей и услышал тихое дыхание: уставшая за день мама спала. В другой спальне похрапывала бабушка.

Что делать? Он не мог решиться повредить похоронную фотографию отца, но понимал, что сойдет с ума, если не узнает, что за секрет скрывает старая рамка. Он снова засунул в щель нож, аккуратно провел им по всему краю подставки, расширив свободное пространство. Заглянул в комнату мамы и, подсвечивая себе телефонным фонариком, нашел в косметичке маленький пинцет, которым мама правила линию бровей. Вернувшись, осторожно подцепил пакетик и вытащил его наружу. Это был офисный файл, в котором лежал сложенный в несколько раз лист бумаги.

Илья сидел и ошарашенно смотрел на неожиданный сюрприз. Отчего-то защемило сердце. Дрожащими пальцами он расправил пакет, раскрыл лист, вгляделся в написанное. Сначала он не понял, что за документ держит в руках, но когда вчитался…

Озарение накрыло, как ушат холодной воды на голову. Илья вскрикнул и с отвращением встряхнул бумажку. Она выпала из его рук и с тихим шорохом опустилась на ковер.

Илья наклонился и застыл. Что за день, полный сюрпризов! От документа отделился маленький листок, сложенный пополам. Еще до конца не понимая, что за находку он обнаружил, Илья поднял обе бумажки, собрал детали рамки и понес все это на кухню. Фотографию оставил лежать на прежнем месте: пока он был не готов взглянуть отцу в глаза.

Он разложил найденное на столе и какое-то время сидел без движения, боясь прикоснуться к находке. Протягивал руку и отдергивал, будто должен был сунуть пальцы в мешок со змеей. Наконец решился. Шевеля губами, внимательно несколько раз прочитал написанное и уронил голову на стол.

— Батя, что же ты наделал! — простонал он и заплакал. Эмоции, накопленные за день, требовали выхода. Разговоры об уходящей душе, погоня за воробьем на балконе, а теперь еще и это… Никакие нервы не выдержат такое испытание.

Когда первый накал чувств схлынул, он еще раз открыл документ. Это были результаты лабораторного анализа спермы, взятого у Оли сразу после насилия. Теперь Илья ясно понимал, почему так быстро закрыли дело, а всех подозреваемых отпустили. На опознании Оля не смогла указать ни на одного человека. А единственная улика, позволившая определить преступника, исчезла, причем к этому приложил руку именно отец.

— Почему? Неужели ты так мне не доверял? Я настолько в твоих глазах низко упал, что ты поверил, будто я опустился до насилия? — бормотал Илья, продолжая незримую беседу с отцом.

Взгляд непроизвольно упал на листок, ждавший своей очереди. А это что? Илья раскрыл бумажку и чуть не поперхнулся. Это была записка, набранная на компьютере обычным шрифтом, двенадцатым кеглем:

«Уважаемый Антон Николаевич, спасите сына!

Он попал в неприятную историю и может оказаться за решеткой. Я знаю, что именно Илья организовал нападение на Олю Звонареву.

Доброжелатель».

Илья растерянно смотрел на листок и буквы расплывались перед глазами. «Что за идиотская шутка? Он не нападал! Он никогда… как он мог что-то организовать?» — мысли проносились в голове со скоростью света. После сделанного анализа ДНК Илья обрел уверенность в своих силах. Он точно знал, что преступление — дело рук подлого и опасного человека. Но кто? Кто мог так все спланировать и рассчитать, что сломал своими безумными действиями жизнь сразу нескольких человек?

Илья посмотрел на часы: половина десятого. Поздно, но ждать он не мог. Он набрал номер Сергея Викторовича.

— Да, — устало ответил тот немного запинающимся голосом. Чувствовалось, что тремя стопками поминки не закончились. — Ты что хотел, Илья. Я уже позвонил начальнику полиции. Можешь спокойно ехать, дело тебе в руки дадут.

— Сергей Викторович, я хочу с вами встретиться. Тут такое произошло… — Илья замолчал, от спазма перехватило дыхание.

— Хорошо. Приезжай ко мне.

Илья сгреб в кучу листочки, вызвал такси и отправился на Васильевский остров, где жил подполковник Пушкарев. «Надо до разведения мостов успеть вернуться», — подумал он, понимая, что это вряд ли получится: разговор предстоял серьезный.

Пушкарев открыл дверь после первого звонка, будто стоял и ждал, когда Илья появится. Непривычно было видеть его в домашних трениках и белой майке, как обычного горожанина. Илья невольно улыбнулся.

— Что смотришь? Весело? Я дома, могу и расслабиться. Жена на даче. Я один. Не забывай, я друга потерял, — пьяно сказал Сергей Викторович, и Илья на секунду пожалел, что приехал.

Он прошли в комнату. На журнальном столике запотевшим боком сияла бутылка дорогой водки, на тарелочке лежали нарезанные колбаса и сыр. На экране телевизора застыла картинка: отец, улыбаясь во весь рот, держит на вытянутой руке огромного леща, а рядом смеется Пушкарев. Илья сглотнул. Столько счастья было на лицах друзей, столько радости от рыбалки!

— Проходи, садись. Пить будешь?

— Нет. Я сейчас не в состоянии.

— А я буду. Это мы на выживании в прошлом году, — тихо сказал Сергей Викторович, показывая на экран и наливая себе водку. — Зачем я тебе понадобился?

Залпом проглотив спиртное, он тяжело рухнул на диван. Илья засомневался, стоит ли рассказывать о находке, но сел рядом. Он отодвинул от края тарелку, стопку и бутылку, оглянулся, увидел полотенце и тщательно вытер поверхность. Только после этого достал листочки и положил на стол.

— Что это? — небрежно ткнул пальцем Пушкарев.

— Я убирал поминальную лампадку и решил вытащить портрет отца из черной рамки и вставить его в рамку из моржового уса. Помните, отцу кто-то подарил изделия из него на Камчатке?

— Ну, помню. И что?

— Я подумал, что бате так приятнее будет, чем смотреть на нас со старой деревянной подставки, — тихо пояснил Илья.

— И?

— Но фотография склеилась с бумажным задником. Я стал отдирать его, а за ним и обнаружил это, — Илья показал на листочки.

— Что это?

— Вы посмотрите. Может, вам отец что-то рассказывал?

Подполковник Пушкарев небрежно взял двумя пальцами одну бумажку посмотрел на нее. Положил. Также внимательно он разглядывал и вторую. Долго читал их, будто разбирал по слогам, задумчиво тер щетинистый подбородок и молчал. Илья не выдержал:

— Сергей Викторович, вы понимаете, что это?

— Да, — с трудом проговорил он, — это тебе отец последний привет передал.

— Вы опять о предрассудках?

— Хочешь верь, хочешь не верь, но после того, что мы сегодня видели, я уже не сомневаюсь, что есть высшие силы, указывающие нам путь, — немного пафосно произнес Пушкарев. — Это, — он показал на листочки, — доказательство их существования.

— Хорошо, пусть будет так. Но как единственная улика преступления оказалась приклеенной к рамке для фотографий?

— Не шуми! Голова болит! Антоха, — обратился подполковник к экрану, — я тебе предлагал рассказать все сыну, а ты… Рано еще! Рано. Вот женится, заведет детей, потом. Сейчас он меня не поймет, — передразнил друга Пушкарев.

Он снова налил водку, подошел к экрану телевизора, стукнул об него стопкой и выпил. Илья испугался, что сейчас Пушкарев напьется до невменяемого состояния, и он ничего не сможет узнать. Он осторожно взял подполковника за локоть, посадил на диван, а бутылку убрал на пол подальше от глаз.

— Расскажите сейчас. Я слушаю.

— В общем, так… Когда ты напал на учителя истории и тебя арестовали, отцу позвонили из полиции. Естественно, он, еще ничего толком не зная о случившемся, сорвался с места. Открыв дверь квартиры, он увидел… Нет, погоди. Что-то не то я говорю. Дай вспомнить, — Пушкарев захлопнул веки — Илья напрягся: вдруг заснет. Но подполковник поднял палец вверх. — Точно! Сначала Антоха ничего не увидел. Он выскочил за дверь и понесся вниз, а его окликнула соседка.

— Бабка?

— Вроде, да. Она сказала, что под дверью лежит листок бумаги и спросила, не он ли его потерял. Отец машинально схватил бумажку и сунул в карман вместе с телефоном. В полиции ему рассказали о тебе и о нападении на Олю. Он вытащил мобильник, чтобы предупредить твою маму, которая дома сходила с ума, что задержится, а с ним опять выпал этот листок. Отец его развернул, а когда прочитал, что там написано, сразу начал действовать. За сутки, что тебя держали в кутузке, он нажал на все нужные кнопки. Я, каюсь, помог ему получить эту улику.

— Господи, почему же отец не спросил у меня! — застонал Илья.

— Ты сам виноват. Если бы ты первым пришел к Антону, он бы понял ситуацию правильно. Но ты, импульсивный малец, побежал разбираться с историком — совершенно нехарактерный для тебя поступок. А тут еще и записка. Антон решил, что не знает своего сына, что ты выпил, и у тебя снесло крышу. Илья, ты пойми отца! Он спасал тебя. О девочке и о ваших с ней чувствах даже не думал. Я ему помог быстро организовать и перевод в Питер.

— Господи, что вы, взрослые, наделали! — схватился за голову Илья.

— Прости нас. Я поэтому и был уверен, когда ты обвинял отца, что он к нападению не причастен. Но ты не слушал. А когда увидел портрет мальчика, снова заподозрил тебя. Только сейчас я начинаю понимать, что надо было больше доверять твоим словам. Но в этой истории так все запутано! Что ты будешь делать?

— Завтра поеду к Оле за подписью, потом в наш город. Я уже заказал номер в гостинице. Начну распутывать этот клубок лжи.

— Вот и правильно. Я тебе помогу.

— А как же тот человек, который передал отцу улику? Его же накажут.

— Об этом не волнуйся. Этот документ, — Пушкарев показал на листок, считается потерянным, а человек, нам его передавший, давно на пенсии. Но все равно, советую тебе достать его в крайнем случае, когда вычислишь настоящего преступника. Хотя… тебе он может не понадобиться. Есть мальчик. Его отец и будет насильником. Вычислить несложно.

— Их было двое, — тихо сказал Илья. — В это улике речь идет о двух образцах спермы.

— Знаешь, делай, как считаешь нужным. Расскажи правду. Вали все на Антоху, пусть он и после смерти тебе помогает.

— Я вас услышал, — Илья поднялся, собираясь выходить.

— Ты куда? Уже поздно, — попытался его остановить подполковник, но Илья ни минуты не хотел находиться в его доме. Ему нужно было прийти в себя от пережитого потрясения, видеть сейчас соучастника отца он не мог.

Илья вышел во двор, сел на скамейку. Где-то надо коротать время, пока не соединят мосты. Он набрал номер Оли. Родной голос хотел услышать до боли в груди. Неужели и он так поступит со своим ребенком, когда тот у него появится? Неужели будет готов пойти на подлог и даже на преступление, чтобы защитить его?

— Да, я слушаю, — сонно ответила девушка. — Что-то случилось?

— Олечка, любимая, завтра я буду у тебя.