Глава 15 · Мы вместе

Но на этот раз мы не были одни. Дмитрий превратился в генерала, ведущего войну на всех фронтах. Он практически переселился к нам, превратив мою гостиную в штаб. Ноутбук, принтер, стопки бумаг и три разных телефона, личный, рабочий и новый, «для дел». Он координировал действия адвоката, Геннадия Павловича, который теперь работал в режиме чрезвычайной ситуации. Добивались уже не запрета на приближение, а возбуждения уголовного дела по статье преследования.

Нина после встречи с психологом затихла. Она не плакала, не кричала. Она просто стала очень тихой и цеплялась за меня или за Дмитрия, как репейник. Ночью она просыпалась и приходила в нашу комнату, молча ложилась между нами. Мы обнимали её с двух сторон, и она засыпала, держа нас обоих за руки.

Я сама чувствовала себя разбитой, но странно собранной. Шок от произошедшего сменился холодной, ясной решимостью. Страх никуда не делся, но теперь он был не парализующим. Я ела, спала, заботилась о Нине и выполняла поручения Дмитрия: находила старые фотографии, вспоминала даты, писала заявления. Мы работали как единый механизм.

На третьи сутки вечером, когда Нина наконец уснула в своей комнате (мы оставили дверь открытой и включённый ночник), мы сидели за кухонным столом. Между нами лежал черновик заявления о признании Антона опасным. Геннадий Павлович считал это рискованной, но возможной тактикой.

— Если мы сможем доказать, что его действия, не просто «желание пообщаться с дочерью», а проявление расстройства, суд может назначить принудительное лечение. Или хотя бы усилить меру пресечения, — объяснял он по громкой связи.

— У нас есть для этого основания? — спросил Дмитрий, сжимая ручку так, что костяшки побелели.

— Есть ваши показания, Светланы, о многолетнем психологическом насилии. И есть заключение Марьяны Игоревны о тяжёлой психологической травме у ребёнка, причинённой его действиями. Это серьёзно.

После звонка мы молча сидели, каждый погружённый в свои мысли. Я смотрела на профиль Дмитрия, освещённый экраном ноутбука. Он выглядел измотанным, но не сломленным.

— Ты должен спать, — тихо сказала я.

— Позже, — он отмахнулся, но потянулся через стол и взял мою руку. — Как ты?

— Держусь. Пока мы вместе — держусь.

— Так и будет. Всегда.

Он помолчал, его пальцы переплелись с моими.

— Я сегодня говорил с Геннадием не только о суде. Я спрашивал о других… мерах безопасности.

Я насторожилась.

— Например?

— Например, о смене фамилии. Для тебя и для Нины. Чтобы усложнить ему поиски, если что. И… о браке.

Последние слова он выпалил быстро, как будто боялся, что их не скажет. Я замерла.

— Браке?

— Да. Юридический брак. Это даст тебе и детям дополнительную защиту. В случае чего, я буду твоим официальным представителем. У нас будет общее имущество, общие права. И… — он сделал паузу, — и если я удочерю Нину, у него не будет никаких юридических рычагов. Вообще.

Он говорил о праве, о документах, о безопасности. Но в его глазах, когда он наконец поднял их на меня, было нечто большее.

— Ты… это предложение? — прошептала я.

Он встал, обошел стол и опустился на одно колено рядом с моим стулом.

— Светлана. Я люблю тебя. Я люблю Нину. Я уже люблю этого малыша, — он положил ладонь мне на живот. — Я хочу быть твоим мужем не только на бумаге. Я хочу быть твоим партнёром, твоим щитом, твоим домом. Я хочу просыпаться каждое утро и знать, что вы — моя семья, которую я обязан защитить. И я буду защищать. Всей своей жизнью. Выходи за меня.

Слёзы катились по моим щекам, но я не пыталась их смахнуть. Это были слёзы не боли, а огромного, всепоглощающего облегчения. Как будто я наконец-то, после долгого пути по канату над пропастью, ступила на твёрдую землю.

— Да, — сказала я просто. — Да, Дмитрий. Тысячу раз да.

Он прижал лоб к моему плечу, и я почувствовала, как дрожит его спина. Этот сильный, непоколебимый мужчина дрожал от переполнявших его чувств. Я обняла его за голову, вживаясь пальцами в его волосы.

— Мы сделаем это быстро и тихо, — сказал он, его голос звучал приглушённо у меня на плече. — Только самые близкие. Марьяна Игоревна, может быть, Геннадий Павлович в качестве свидетеля. Без лишнего шума.

— А Катя? — спросила я, и тут же пожалела.

Он поднял голову. В его глазах мелькнула тень.

— Не сейчас. Может быть, никогда. Она предала тебя в самый трудный момент. Доверие нужно заслужить. И пока она на его стороне, её нет в нашей жизни.

Это было жестоко, но справедливо. Я кивнула.

— А что с ним? — я кивнула в сторону, будто Антон мог быть за дверью.

Лицо Дмитрия стало каменным.

— Мы продолжим давить. Суд, публикация истории в СМИ, если понадобится. Мы вышвырнем его из нашего города. А если не получится… у нас есть план Б. Мы исчезнем. Но уже вместе.

В его словах не было пафоса. Была простая, неумолимая решимость. И в этой решимости я черпала силу.

Следующие две недели прошли в лихорадочной, но теперь уже осмысленной деятельности. Мы подали заявление в ЗАГС. Назначили дату через месяц, минимальный срок. Начали процесс удочерения, долгий, но запущенный.

Геннадий Павлович подал ходатайство о запрете Антону приближаться к нам ближе, чем на пятьсот метров, и о принудительной психиатрической экспертизе. Судья, женщина лет пятидесяти с умными, усталыми глазами, изучив материалы (особенно заключение детского психолога), удовлетворила ходатайство. Антон был вынужден съехать из гостиницы напротив моего банка. Мы не знали, куда, и это тревожило, но теперь у нас был закон на нашей стороне.

Нина постепенно возвращалась к жизни. Марьяна Игоревна работала с ней почти ежедневно. Мы не скрывали от дочери правду: что папа болен, что он сделал очень плохой поступок, и поэтому теперь с ним нельзя видеться, чтобы всем было безопасно. Она слушала, кивала, и однажды сказала: «Я люблю дядю Диму. Он не кричит. Он читает книжки и крепко держит за руку».

Вечером накануне подачи заявления в ЗАГС мы лежали в постели, и Дмитрий рисовал что-то на моей спине.

— Я купил кольца, — сказал он неожиданно. — И я нашел место. Не в ЗАГСе. В одном старом парке, есть такая ротонда. Тихо, красиво, и только свои. Ты согласна?

— Согласна на всё, где ты рядом.

Он перевернул меня к себе, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора, строгим и бесконечно прекрасным.

— Я никогда не думал, что снова захочу жениться, — признался он тихо.

— После развода я считал, что эта часть жизни закрыта. А потом появилась ты. С твоей тихой силой, с твоими большими глазами, в которых столько боли и столько мужества. И я понял, что хочу быть тем, кто навсегда сотрёт эту боль. И заменю её счастьем.

Он поцеловал меня. Это был нежный, глубокий поцелуй, полный обещаний и той самой тихой, всепоглощающей любви, о которой я когда-то и мечтать не смела.

После, когда мы лежали, сплетённые, и слушали, как за стеной посапывает Нина, Дмитрий сказал:

— Всё будет хорошо. Я обещаю. Мы пережили худшее. Теперь только вперёд.

Я верила ему. Потому что в его словах не было слепого оптимизма. Была тяжёлая, добытая в борьбе уверенность. Мы были союзом. Нерушимым. И никакая тень из прошлого не могла его разрушить.

Но тень, как я уже поняла, обладала навязчивым свойством, она всегда находила щель, чтобы напомнить о себе. И она напомнила. На следующее утро, когда я выходила из подъезда, чтобы отвести Нину в сад (под охраной Дмитрия, который теперь отвозил и забирал нас повсюду), я увидела на ветровом стекле его машины белый конверт, прижатый дворником. Ни адреса, ни марки. Просто моё имя, написанное знакомым почерком.

Дмитрий выхватил его, прежде чем я успела дотронуться.

— Не трогай. Могут быть отпечатки.

Он надел перчатки из аптечки и вскрыл конверт. Внутри лежала одна-единственная фотография. Наша старая, свадебная, та самая, что он уже подбрасывал. Но теперь на обороте было написано всего три слова, выведенные с такой силой, что бумага порвалась в двух местах:

«Я НЕ УХОЖУ».

Мы стояли, глядя на эту фотографию, и раннее утреннее солнце внезапно показалось холодным. Победа была ещё не одержана. Битва продолжалась. Но мы стояли плечом к плечу, и в этом была наша сила. Дмитрий смял конверт с фотографией и бросил его в пакет для мусора, который потом отдаст Геннадию Павловичу.

— Пусть попробует, — тихо сказал он, открывая мне дверь машины. — У нас вся жизнь впереди. И мы будем защищать её вместе.

И мы поехали. В наше общее будущее. Навстречу тихой свадьбе в ротонде и большой войне, которая, как мы теперь знали, была далека от завершения. Но мы больше не боялись. Потому что были вместе.