Глава 16. Мать

Граф

Я сплю как убитый. Бессонная ночь, утомительный день и волнительный вечер словно молотом пригвождают меня к постели. Сны мне тоже снятся, впервые за многие годы. В них происходит что-то невообразимо прекрасное, эроическое, возбуждающее… пока чья-то рука не начинает настойчиво сжимать мое плечо. Видение вылетает из памяти в одно мгновение, а вместо него звучит голос мамы.

— Стас, просыпайся.

— Ма, ты откуда здесь? — спрашиваю и пытаюсь сглотнуть, но в горле настолько сухо, что получается с трудом.

— От верблюда. Ключом дверь открыла и вошла, а теперь требую объяснений.

— Каких объяснений? Ты о чем?

Переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, мечтая только об одном — закрыть обратно глаза, вернуться туда, где мне было хорошо… Кажется, я видел во сне Аню. Не такую, как в последний раз, — холодную и в то же время окрыленную свободой, — а совсем еще юную, со смешной челкой, не менее забавным хвостиком и тонкой талией. Помнится, я любил ее прижимать к телу и думать, что она вся соткана из моих идеалов, предрешена мне судьбой, создана для того, чтобы стать смыслом моей жизни…

— Что за девушка спала в твоей постели, и почему ты сам на диване?

— Моя студентка, — признаюсь и тут же вздрагиваю от возмущенного крика.

— Кто?!

— Вероника, — нехотя называю имя Валевской, — моя студентка. Ма, дай поспать, а.

— Какой спать, Стас? Десятый час пошел. Даже твоя… студентка на ногах!

Видимо, другого выхода нет. Я тру глаза и, собравшись духом, встаю с постели. Только сейчас, перейдя в вертикальную плоскость, понимаю, что произошло, пока я видел десятый сон.

— Где Ника? — спрашиваю у мамы, которая недовольно поджимает губы.

— Кажется, она здорово перепугалась, когда увидела не тебя, но знаешь, это ни в какие ворота не лезет, Стас. Ты только развелся, постель еще не остыла за одной женщиной, а я уже нахожу в ней другую. Понимаю, ты мужчина, надо сбросить пар, но, может, рога у тебя наставлены неспроста?

— Мама! — Она замолкает и снова поджимает губы. Видимо, ее выводы далеки от приличий, раз так завелась. — Вероника всего лишь моя студентка. Я с ней не спал. Она оказалась в тяжелой ситуации, поэтому я на время принял девчонку в дом. Пока не выздоровеет.

— Это не девчонка, а половозрелая девица. — Она тоже встает. — Ей пора справляться со своими проблемами самой. Знаю я таких. С виду наивные, а на деле только приоткрой одеяльце, в любую щель протиснутся, лишь бы приватизировать бесхозного мужика.

— Мам, перестань.

— Не перечь мне! — Со строгостью произносит, вызывая еще большее раздражение. — Стас, я приехала тебя утешать, а не гнать из твоего дома всяких там девок! А тут…

— Погоди. — Я замираю. — Что ты сделала?

— Прогнала ее. Оно и ежу понятно, что ты не признаешься, но у ней-то все на лбу написано. Не удивлюсь, если все это… Стас! Стас, стой! Что ты делаешь?

— Возвращаю Веронику обратно!

Я вылетаю в коридор и сразу достаю из шкафа пальто. Раз мама такая взвинченная, значит, это случилось только что. Ника просто не могла уйти далеко… Вчера она еле стояла на ногах. Черт! А вдруг у нее снова жар? К тому же, она вряд ли взяла с собой лекарства и средства гигиены, которые я ей купил.

— Стас!

— Мама, — смотрю на нее и не знаю, как поступить. Кричать на женщину, которая меня родила, обижать ее словами и корить, не в моих правилах. Да и не примет она мои слова, не смирится с таким отношением, обидится. Вот только решать за меня я тоже не позволю. Возраст давно не тот. — Девчонка попала в беду, и вытащить ее из сложившейся ситуации могу только я. Пусть с виду и кажется, будто мне там делать нечего, в ее жизни, но вчера, пообщавшись с ней, я отчетливо для себя решил помочь хотя бы одному человеку не совершать моих ошибок. В общем, ты поспешила с выводами — раз. И распоряжаться моими гостями могу только я сам — два. Если Ани в этом доме больше нет — это вовсе не значит, что я готов отдать роль хозяйки другой женщине.

— Стас… — Она сводит брови, наверняка, собираясь переубедить меня, но родительская мораль давно потеряла свою силу. Наверное, еще с тех самых пор, как ее любимый и во всем потакающий сын, бросил юридический факультет и перевелся туда, где и нашел свое призвание. Вопреки всем ее амбициям.

Адвокат из меня при всем желании получился бы средний, а вот в науке я до сих пор неплохо отличался.

— Мам, будь, добра, поставь чайник. Я вернусь, и мы позавтракаем.

— Но…

— Втроем!

Спрятав в карман ключи и бумажник, я выхожу из квартиры и думаю, что теперь придется искать Нику по всему кварталу, но она оказывается совсем рядом. Сидит на ступеньках с телефоном в руках и смотрит в окно.

— Вероника?

Девчонка поднимает на меня взгляд больших карих глаз, от недавних слез кажущихся до того ясными, что во мне пробуждаются давно забытые чувства. Я восхищен. Правда, опомнившись от наваждения, подхожу к ней с намерением вернуть обратно.

— Станислав Юрьевич, я…

— Прости, — говорю ей искренне и сажусь на корточки рядом. — Проснись я чуть раньше, то предотвратил бы непонимание. Пойдем обратно.

Она качает головой.

— Нет. Я тут говорила с Андреем, у него своя студия. Пока лежит в больнице, останусь там.

Я стискиваю зубы и сквозь них произношу ее имя:

— Вероника.

— Станислав Юрьевич, знаете, я и вправду не такая, как обо мне можно подумать. — Внезапно говорит Валевская. Она пытается казаться сильной, но ее лицо все равно искажается от слез и затаившейся обиды на весь мир. Я узнаю это состояние. Девчонка, сама того не зная, напоминает мне о моей юности. Но мы с ней разные. И где я справлялся упорством, ей помогают слезы. — Мы не застрахованы от ошибок, — говорит она, срывая голос до хрипоты. — Все, что я умею делать — зубрить и танцевать. И…

— Вероника, — перебиваю ее и сажусь рядом. Шарю в карманах и выуживаю не совсем свежий платок, но какой уже есть. — Перестань корить себя. Я не считаю твое занятие постыдным, а умения бесполезными. Человек, который одним лишь упорством смог собрать столько наград, просто не может быть глупым. Скорее — не приспособленным к жизни. — Утираю ее мокрые от слез щеки и дотрагиваюсь до лба. Она снова горит. — Давай вернемся. У тебя температура.

— Это ваша мама, да?

— Мама.

— Она похожа на мою.

Я вспоминаю внешность ее матери и пытаюсь понять, где же сходство.

— Такая же принципиальная. Цепляется за репутацию, думает о мнении других людей и видит в вас того, кому суждено стать светилом науки. Многие это назовут поддержкой, верой в собственного ребенка, но на самом деле, они пытаются залатать свои неудачи нами. — Вероника проводит пальцем по экрану и открывает сообщения. Я вижу на экране слова, которые задевают даже меня, хотя я давно стал непробиваемым. Это сейчас, когда из моей жизни ушла Аня и ворвалась светловолосая девчонка с умопомрачительным запахом, что-то во мне изменилась. Но всего пару месяцев я был совершенно другим. Прошлый “я” мог бы найти этого старого идиота и свернуть башку за неумение обращаться с собственным ребенком. Однако нынешний считает это дело бесполезным.

Я отбираю у нее телефон и парой ловких движений удаляю сообщение.

— Эй!..

— Не хочу, чтобы ты сидела и перечитывала. Вероника, послушай меня. — Заглядываю ей в глаза и вижу в них пустоту. Еще бы! — Он не стоит твоих слез. Да, это твой отец. В свое время меня тоже задевали слова родителей, но даже если он тебя родил и воспитал, он не имеет права клеймить своего ребенка. Понимаешь меня?

Вероника прячет взгляд, но я мягко беру ее за подбородок, вынуждая снова смотреть на меня.

— Ты не обязана делать то, что не смогли в свое время они. И не принимай их слова за правду. Тем более такие.

— Вы вправду не считаете меня распущенной? — Теперь моя очередь прятать глаза. И прежде чем, я успеваю ей что-то ответить, она делает свои вывода. — Ясно.

В такие моменты, когда наступает бессилие перед женской логикой, хочется выть от раздражения. Как же с ними сложно!

— Вероника! — Хватаю ее за руку и не даю уйти. Я знаю прекрасное лекарство от глупых мыслей, и хоть я потом пожалею об этом, все равно тянусь к ее губам, сухим и до того горячим, что хочется подняться обратно в квартиру и устроить матери разбор полетов. Девчонка тут же сжимает рукава моего пальто и с отчаянием отвечает на поцелуй. Неготовый к такой смелости, я теряюсь, но утренняя особенность мужского организма напрочь выбивает мысли. Хотя нет, одна остается. Казалось бы совсем неважная, но черт возьми, именно она вынуждает оторваться от губ и отстраниться.

— Пойдем. Надо умыться и позавтракать. — Беру ее ладонь в свою и тяну за собой.

— Станислав Юрьевич…

— Вероника, распущен здесь только один человек — я. И у Вишневского ты жить не будешь.

— Почему? — Она округляет в удивлении глаза.

— Я против.

— Но…

— У меня есть другая идея.

— Какая?

— Расскажу попозже. Сначала решим вопрос с неожиданной гостьей.

— Вы же не выгоните ее?! — испуганно произносит девчонка, а потом тянет меня за рукава, умоляет: — Не надо, Станислав Юрьевич. Только не из-за меня.

— Мы никого выгонять не будем. Успокойся.

Я открываю дверь и поторапливаю Валевскую. Правда, одному человеку этот факт совсем не нравится, если судить по раздувающимся крыльям носа.

Вероника скована. Она снимает верхнюю одежду, обувь и смущенно делает несколько шагов вперед. Я замечаю, как именно смотрит на нее мать, вижу презрение и злость, прекрасно осознаю, что виной тому мой выбор в пользу какой-то девчонки. Ведь я пренебрег ее решением, сделал по-своему, а судье с двадцатилетним стажем не пристало идти у кого-то на поводу, склонять голову и признавать свое поражение.

— Проходи, — снова подталкиваю Нику в спину и спрашиваю у мамы: — Ты чайник поставила?

— Да. — Ее тоном можно охлаждать воду, создавать айсберги и пускать их свободное плавание в океан, не беспокоясь, что те растают. По крайней мере не в этом веке.

— Отлично! — Натянуто улыбаюсь. — Пойду умоюсь. Вероника, проверь пока температуру.

Девчонка молча кивает и прячется в спальне. Я же, зайдя в ванную комнату, подолгу смотрюсь в зеркало и задаю себе закономерный вопрос:

“Что же ты творишь, Граф? Какой, к черту, поцелуй? Зачем ты прыгаешь в эту пропасть? Ты только вчера вылез из другой ямы, смирился с разбитым счастьем”.

Ответа нет. Я ищу его, пытаюсь понять самого себя, но ответа нет. Единственное, в чем я уверен абсолютно — меня тянет к Валевской. Один только взгляд карих глаз, наивный и чистый, сводит с ума. Может, мне просто не хватает секса, вот и сносит крышу?

Из кухни доносится шум и высокий женский голос. Мать ругается. Поэтому я быстро умываюсь и выхожу. Там уже обнаруживаю обеих женщин. Ника вытирает пол тряпкой, а мама озлобленно глядит на нее сверху вниз. Нет уж, это ни в какие ворота не лезет! После завтрака она покинет эту квартиру! Да, некрасиво так поступать с матерью, но я не из тех людей, кто пренебрегает объективностью.

— Что здесь происходит? — спрашиваю, входя в пределы кухни.

— Твоя студентка криворукая, Стас.

— Мам, еще одно слово, и я попрошу тебя уйти, даже не позавтракав.

Обиделась.

Она демонстративно садится за стол, где уже стоят чашки с чаем и пирог, по-видимому, попавший в мою квартиру вместе с ней. Я же решаю не обращать внимания на токсичное поведение и склоняюсь к Веронике, отжимающей тряпку.

— Сходи помой руки. Позавтракаем.

Удивительно, но Валевская не пререкается, не настаивает на чем-либо, а послушно выполняет мою просьбу.

Еще вчера она готова была костьми лечь, но выполнить задуманное, а сегодня, сейчас… Я улыбаюсь ей вслед и плюю на недовольство матери, просто потому, что мы с Никой ступили на новый этап доверия. Когда понимаем друг друга с полуслова. Я это чувствую. Хоть и бегу впереди паровоза, хоть и думаю совершенно не о том, о чем следовало бы, но мне от этих мыслей хорошо.

Без понятия, к чему мы дойдем. Где нас встретит тупик? И встретит ли? Главное, донести до нее некоторые важные, на мой взгляд, вещи и не дать близким людям растоптать ее мечты в пыль. А дальше… Через год-другой я ей уже не понадоблюсь.

Внезапное недовольство моего эго приходится гасить. Она годится мне в дочери. И хоть я был бы очень молодым папашей, это и есть та мысль, которая сегодня не дала насладиться поцелуем, не разрешила сделать шаг навстречу, переступить через себя, наплевав на общественные нормы. Я никогда не считал себя старым, но теперь у меня складывается стойкое ощущение, что я стал им. По крайней мере, для нее.

Мы завтракаем в напряженной атмосфере. Преимущественно молчим, наблюдая друг за другом. И все протекает более менее спокойно, пока мама не задает вопрос, ответ на который будет подобен бомбе.

— Итак, Вероника, вы выбрали то же направление науки, что и мой сын. Вы продолжаете дело кого-то из родителей или просто любовь к биологии выросла в нечто большее?

— Мой отец занимается тем же, чем Станислав Юрьевич.

— Вот как? — Удивляется она, косясь в мою сторону. — Я могу его знать?

— Возможно, — уклончиво отвечает девчонка, а потом тверже произносит: — Его зовут Валевский Сергей Платонович, доктор биологических наук и член Международной Ассоциации Академических Наук.

Лицо мамы вытягивает в удивлении. Она смотрит на меня сначала с ужасом, затем с подозрением и, наконец, с улыбкой. Без понятия, что творится в ее голове, но мне это совершенно не нравится.

— Вот как… Приятно познакомиться, в таком случае. Граф Ольга Дмитриевна, судья.

— Я о вас слышала, — говорит Ника.

— Не от своего ли отца, случайно?

— Может, и от него.

— И в какую беду ты попала, Вероника?

— Кажется, нам пора. — Я встаю со стола, и девчонка вскакивает вслед за мной. — Мам, прости, но я не смогу тебя приютить в ближайшее время. Сама понимаешь, ситуация так сложила.

— Ничего. Переживу. Главное, что тебе не скучно и по своей горячо любимой Анечке ты больше не страдаешь. Хотя вчера по телефону мне показалось иначе. Видимо, показалось.

Ну вот зачем она так?

Я смотрю в спину уходящей Веронике и чувствую вину. Не следовало ее целовать.

Черт! Граф, ты идиот!

— Стас. — Мама оказывается рядом и заглядывает мне в лицо. — Не знаю, что ты затеял, и что вообще творится в твоей голове, но если Валевский начнет прессовать, звони. У меня с ним старые счеты.

Я молчу.

— И еще. Мое мнение о… ней, — она кивает в сторону спальни, — остается прежним. Пойду оденусь. С грязной посудой разберетесь сами.