Глава 6. Пристегнитесь!

Аврора

После разговора с Владом я не помню, как добираюсь до комнаты. Ноги ватные, чужие. В ушах монотонный, давящий звон, словно меня заперли в вакууме.

Я падаю на кровать. Внутри выжженная пустыня, апатия, в которой нет ни дна, ни края. Живота не чувствую, будто тело от пояса вниз онемело.

Подушка под щекой быстро становится мокрой. Я всё-таки плачу. Беззвучно, почти неподвижно. Даже не всхлипываю слёзы просто текут сами, оставляя на висках холодные дорожки.

Одиночество накрывает с головой, вязкое и беспросветное. У меня ведь больше никого нет. Ни единой родной души. Точно такое же опустошение я испытала лишь однажды два года назад, когда потеряла любимую и единственную бабушку.

Всё. С этого дня Влада для меня не существует. Я вырву его из сердца, похороню где-то в самых тёмных закромах памяти. И плевать, кто меня подставил он сам или его враги. Для меня виновник всего, что случилось со мной и ребёнком, Владислав. Ненавижу. До дрожи, до вкуса желчи во рту.

Вдруг, резкий, почти болезненный толчок крошечной пяткой прямо изнутри. Меня словно током пробивает.

— Ссс… — выдыхаю я, замирая.

— Тише, маленький. Всё будет хорошо. — Дрожащей ладонью глажу живот, успокаивая малыша. Чувствую, как он затихает под моей рукой.

В дверь тихо стучат. Без стука она никогда не входит. Дверь осторожно приоткрывается, и в образовавшуюся щель заглядывает бабушка Люба.

— Аврорушка… Ты как, внученька? — её голос звучит приглушённо, тревожно. — Поговорила с Владиславом?

Она садится рядом, матрас слегка прогибается под её весом, и начинает гладить меня по голове. Тёплая, шершавая ладонь движется медленно, бережно. В её выцветших глазах плещется столько тепла и неприкрытого беспокойства, что мне становится чуть легче дышать.

— Поговорили, — отзываюсь я с глухой, свинцовой грустью. — И жену его новую видела.

— Вот же Ирод! — выдыхает баба Люба, и в её голосе звенит праведный гнев. — Ну ничего, я с ним сама поговорю. А коль откажется слушать, мы с бабами такое им устроим…

— Нет, — обрываю я резче, чем хотела. — Не нужно. Мы развелись, он мне больше никто. — Я кладу ладонь на округлившийся живот. — Он нам не нужен.

Я не хочу, чтобы из-за меня у кого-то здесь начались проблемы. Хватит.

— Ах-ах, дурень! — качает головой баба Люба, и в её старческом голосе прорезается неожиданная горечь. — Такой же, как его отец. Тот тоже в своё время дел наворотил… Столько лет прошло, и…

Она резко замолкает, будто споткнувшись на полуслове. В комнате повисает напряжение, колючее, внезапное. Я вижу, как баба Люба поджимает губы, явно испугавшись, что сболтнула лишнего.

Я не стану давить на неё. Не буду расспрашивать, загонять в неудобное положение. Баба Люба, единственная, кто отнёсся ко мне с искренним теплом, и я не имею права требовать от неё больше, чем она готова рассказать.

Да и какая теперь разница? Всё, что связано с Волковыми, отныне не должно меня касаться. Я поставила жирную точку. Выжгла эту фамилию калёным железом.

В комнату без стука влетает Марина, шустрая девчонка лет тринадцати, настоящий ураган в джинсах и растянутой футболке. Она живёт здесь вместе с мамой талантливым ландшафтным дизайнером, которая сейчас облагораживает территорию загородного поместья дяди Влада, расположенного неподалёку. Отца у Марины нет девочка из тех, кого воспитали исключительно женские руки.

Вообще, этот дом, настоящее женское царство. И своёобразная золотая клетка, щедро оплаченная семейством Волковых. Никто из проживающих здесь женщин не платит ни копейки: у каждой, отдельная уютная комната, на кухне всегда полный холодильник, а всё необходимое исправно доставляет охрана. Зарплаты здесь выше городских чуть ли не вдвое. Свой водитель, своя молчаливая охрана в лице единственного деда Василия с пудовыми кулаками, и даже собственный врач, готовый примчаться по первому зову.

Целая маленькая империя для нуждающихся женщин, с огромной территорией, собственным лесом за высоким забором и иллюзией защищённости. В этом плане Волковы, конечно, постарались на совесть. Дали кров, работу и безопасность тем, кого жизнь изрядно потрепала.

Но я здесь не навсегда.

— Там привезли! Вещи и кроватку для малыша! — тараторит Марина, захлёбываясь от возбуждения. Её чёрные кудряшки подпрыгивают, а глаза горят восторгом, словно привезли подарки лично ей.

Влад… Или, скорее, его новоиспечённая женушка. Решили сплавить мне то, что я успела купить и приготовить для детской. Всё то, что осталось в том доме, куда мне больше нет хода. Только зачем? Неужели мой простенький выбор кроватки не вписался в их роскошный интерьер?

Внутри закипает горечь, смешанная с унижением. Мне от этого чудовища ничего не нужно. Ни кроватки, ни распашонок, ни жалкой милостыни, прикрытой благородным жестом.

Но я заставляю себя проглотить гордость. Она сейчас, непозволительная роскошь. У меня нет ни денег, ни поддержки. Я должна думать только о ребёнке, который мерно толкается под сердцем.

— Попроси, пусть поднимают всё сюда, — говорю я Марине, с трудом приподнимаясь с кровати. Голос звучит ровно, почти безразлично.

— Вот и правильно! — одобрительно кивает бабушка Люба, и в её глазах мелькает удовлетворение. — Нечего отказываться от того, что ребёночку положено. Это его по праву.

Двое охранников, кряхтя, вносят в комнату белую детскую кроватку, ту самую, которую я выбирала с такой трепетной любовью, разглядывая каждую деревянную завитушку. За ней, увесистую коляску, а следом множество пакетов и коробок. Среди вещей я замечаю ту самую сумку в роддом, собранную мной пару недель назад. Кровь приливает к вискам: даже это они выпотрошили из моего прошлого.

Марина, словно юркая белка, тут же принимается мне помогать. Маленькие носочки, крошечные боди, шапочки, всё перекочёвывает в шкаф, пока девчонка ловко орудует своими тонкими руками. В какой-то момент она выхватывает смартфон и наводит камеру на малюсенькие носочки, которые я когда-то купила на выписку.