Глава 19

Когда Мирослав вышел из гостевого домика, можно сказать, вечер был в разгаре.

И ужин тоже. Все ходили с тарелками. По газону белели использованные салфетки. Разговоры стали эмоциональнее, смех громче.

Мир обошёл весь сад. Но ни Кристину, ни мать не нашёл.

— А где? — неожиданно наткнулся он на её тренера. Он то тут что делает? — Где…

— Ирина Владимировна? — переспросил парень и сделал пас руками, по которому Мир понял: мать напилась.

Это случалось с ней редко. Только после больших потрясений. Но, видимо, сегодня был именно такой день.

Мир пробежался по дому. По саду. Спустился в подвал. Проверил винный погреб. Сходил к бассейну.

Чёрт! Он словно был не в собственном доме, а на какой-то чужой вечеринке, где никого не знал.

— Мам! — крикнул он в отчаянии, снова вернувшись в гостиную. — Мама! Мам!

Мажордом прижал палец к губам, призывая к тишине, и показал на крышу:

— Они там.

— Они?

— Ваша мать и ваша девушка, — профессионально вежливо склонился мужчина в ливрее.

— А отец?

— Кажется, они с вашей мамой повздорили, потом он уехал, а она принесла из подвала вино, и они с вашей девушкой поднялись, — снова показал он пальцем в небо.

Чёрт! Раз в ход пошло́ коллекционное вино, всё даже хуже, чем Мир предполагал.

— Да чтоб всех этих строителей… — чертыхался он, поднимаясь по узкой неудобной лестнице на крышу.

И едва высунул голову, когда услышал мамин голос, эхом звучавший в застеклённом куполе солярия, обычно открытом летом в хорошую погоду, как сейчас.

Чернильное небо. Мерцающие звёзды. Сияющая среди облаков луна. Удивительно, какой яркой она бывает — света хватало, чтобы Мир видел всё на тёмной крыше как на ладони.

— Уже и любви нет, да особо, наверно, никогда и не было, — вздохнула его мать. — Всё, что нас связывало — это общая боль, общие дети, потом только сын. А всё равно что-то ему до сих пор доказываешь, доказываешь и доказываешь. Что я не хуже. Что тоже чего-то стою. Я, а не только его компания. А он прёт вперёд, как танк, и не оглядывается. И всё-то у него получается, неважно плюют ему в спину или кричат «Браво!». Он — Сарматов, он — «Экос», он — глыба. А я… только женщина, что родила ему сына.

— Разве этого мало? — голос Крис звучал тепло, сочувственно, понимающе. — Разве, если бы хотел, он не завёл себе ещё детей? От других женщин.

— Дело не во мне, — покачала головой мама. — После всего, через что мы прошли, детей он больше не хотел.

Мир так и остался стоять на лестнице. Со своего места ему было видно два пляжных кресла, на которых устроились мама и Крис. Между креслами — стол с бутылками. Две руки с бокалами. Две головы на удобных подголовниках: светлая и тёмная. Два красивых женских профиля в свете луны.

Мамина голова качнулась:

— Я плохая мать.

— Ирина Владими…

— Не спорь, Кристина, — возразила она. — Я не знаю, как это у меня получается: нежно отчаянно любить своего ребёнка и вести себя так, как веду себя я. Такой ущербной, видимо, родилась. Я понимаю, что говорю не то, делаю не то и веду себя как последняя сука, но всё равно словно пру как паровоз по рельсам, проложенным однажды в никуда, но не свернуть, не развернуться. И ничего уже не исправить.

Она допила. И подлила себе снова в стоящий на столе бокал.

Девушка его мечты лишь качнула тёмной жидкостью в своём бокале, держа его за тонкую ножку.

Мирослав замер, боясь шелохнуться.

— Он думает, что его родили только затем, чтобы спасти Серёжу, — горько усмехнулась мать.

— А это не так?

— Нет! Совсем не так, — горячо возразила она. — Серёжа только-только заболел, когда я забеременела снова. Ему было три. И я очень хотела второго ребёнка. Но тут первому ставят этот ужасный диагноз. И я просто испугалась, что не потяну двух детей: одного больного и одного грудного, беззащитного, крошечного. Я испугалась, что не справлюсь, что меня не хватит на двоих, — она вздохнула. —И я не справилась. Никто не понимает, что такое больной ребёнок в семье, пока сам не столкнётся. Здоровый всегда в его тени. Он может быть самым лучшим, самым замечательным ребёнком на свете, но на него просто не остаётся сил. И чем он лучше, добрее, послушнее, тише, беспроблемнее, — а он старается быть таким, потому что понимает: брат болеет, родителей не нужно беспокоить — тем хуже для него. Вот такая жестокая правда жизни.

Она выдернула из коробки салфетку и промокнула глаза.

Крис качнула головой и, откинув её на спинку, тяжело вздохнула: она тоже плакала.

— Ты каждый раз говоришь себе: завтра обязательно почитаю с ним книжку, завтра сходим куда-нибудь, сделаем что-нибудь вместе. Но завтра у Серёжи открывается рвота, или кровотечение, или поднимается температура, и ты даже не вспоминаешь, что собиралась. Ты разрываешься между двумя детьми: больным и здоровым, а их отец строит империю, приходит домой всё позже и трахает бабу-технолога, что создаёт для него формулы волшебных органических кремов, с которыми однажды он покорит мир. — Она шумно высморкалась в салфетку. — Сейчас я говорю себе: я должна была. Всё это отговорки: больной ребёнок, неверный муж. Я мать! Я была обязана! Но окажись я в том же положении снова, уверена: поступила бы так же. Я чувствую себя такой виноватой перед ним. И это чувство вины словно отравляет всё остальное, забивает своим привкусом, как чёртова корица, куда бы её ни добавили, — рвано вздохнула она. — Но как бы погано себя ни вела, сына я люблю больше всего на свете, — она шмыгнула и повернулась к Крис. — Береги его, девочка.

— Я постараюсь, — вытерла Крис слёзы рукой и тоже шмыгнула. — Чёрт!

Она отставила бокал. Взмахнула руками. Отчаянно. Безнадёжно. И разрыдалась.

— Ну, ну, ты-то чего? — обняла её мама.

И Мир уже хотел уйти: он и так услышал, и увидел больше, чем надо, но мама вдруг сказала…

— Он думает, что его девушку, которая погибла, я не любила, — отпустила Ирина Владимировна Кристину и отшвырнула мятую салфетку, что держала в руке. — И он прав, чёрт побери! Прав. Нет, я не радовалась, что она умерла, я не бездушная тварь, хоть так, наверно, себя и веду. Я горевала вместе с ним. И я понимаю, каково ему было. Но я её не любила, потому что она не любила Миро̀, — она покачала головой. — А он даже не замечал, как нарочито она его хвалит, как давит из себя заботу, искренность, любовь. Но я мать, меня не обманешь. Я всё видела. У неё к нему было только одно чувство: дай, дай, дай. Мы со Славой поедем туда, мы со Славой полетим сюда, — передразнила она противным тоненьким голоском. — Она даже звала его Слава, понимаешь? Словно всё, начиная с имени, хотела в нём переделать под себя. Он купит, он сделает, он будет добиваться, — снова передразнила она. — И всё ей было нужно самое-самое. Престижное, элитное, за бешеные деньги, которые он тогда зарабатывал. Он и машину ту чёртову взял, потому что она была самая дорогая. И уверена, это она кричала ему: «Давай! Жми на газ! Обгоняй его!» перед тем, как они разбились. Он чуть не погиб из-за неё. Ради неё он готов был на всё.

Она допила очередной бокал, вылила себе из бутылки остатки.

— И сейчас я скажу вопиющую вещь, — подняла она бокал за тонкую ножку, — но это бог его от неё избавил, иначе она никогда бы не слезла с его шеи, нарожала детей и всё тянула, тянула и тянула бы. Она не думала о нём. Она думала о себе. А я мать. Его мать. Я такие вещи чую, когда берут больше, чем дают. Ты не такая, — повернулась она к Крис. — Ты за него порвёшь…

Мир покачал головой: дальше пошли пьяные разговоры, а он и так уже услышал слишком много.

Слишком много для того, чтобы переварить это сейчас.

Мир осторожно спустился. Попросил мажордома позвать виновницу торжества вниз к гостям и помочь ей спуститься. А сам пошёл на кухню: знал, что отец заказал торт, хоть сам уехал. И Мирослав пошёл проверить, привезли заказ или нет.

Дождался, пока мать спустится, на торте зажгут свечи, в саду установят петарды…

Когда они отгремели, и гости разошлись с кусками бисквита на бумажных тарелках, Крис нашла его сама.

— Пора? — обернулся Мир.

— Пора, — сказала она, обречённо кивнув.

— Уже уезжаешь? — отрезав кусок торта на подставленную тарелку, Мир положил нож.

— Да, Ротман уже прислал машину с водителем. Но она подождёт. Пора поговорить, — взяла его Крис за руку.

— Так дело всё же в Ротмане? — кивнул он в сторону озера.

Чудесное место — тихое, красивое, волшебное — как раз для «поговорить».

— Нет, он тут ни при чём.

— Но он так о тебе печётся, — открыл Мир калитку, что вела из сада прямиком к пруду.

— Скорее, наоборот, — пошла Крис рядом, срывая по дороге травинки. — Я получила отставку. Раньше я его возила на занятия два раза в неделю. Теперь он нанял себе другую няньку, но пока его нянь будет возить и меня.

— Пока?

— Да. Неважно. К чёрту Ротмана. Поговорим о нас, — выкинула она раскрошившийся в руках колосок.

— С удовольствием, — развернулся Мир, готовый слушать.

Пахло летом: скошенной травой, земляникой, клевером. В траве стрекотали сверчки. По тёмной глади озера пролегла лунная дорога. От налетевшего ветерка сухо шелестел камыш. И стояла такая тишина, что было слышно, как в воде плещется рыба.

— Я рассказала тебе не всё, — вздохнула его мечта. — То есть не то, чтобы я намеренно скрывала. Просто не думала, что это важно, пока ты не сказал, что твой отец — владелец «Экос».

— И я теперь его генеральный директор?

— Да, это важно. Но не потому, что я не смогу устроиться к тебе на работу, а потому, что я работаю в «Органико».

Мир тряхнул головой:

— Не понимаю.

— «Органико» — вечный конкурент «Экос», тоже выпускает органическую косметику, имеет своё производство, магазины, филиалы.

— Это я знаю. Я не вижу никаких проблем в том, что ты там работаешь.

— Потому что ты не всё знаешь, — вздохнула она. — А я подписала договор о неразглашении с очень жёсткими условиями, поэтому не должна тебе ничего говорить, но у меня есть информация…

— Крис, если это тебе навредит, — пока она не сказала ничего лишнего, прижал он пальцы к её губам. — То не говори.

— Это важно, Миро, — убрала она его руку.

— Важнее твоей безопасности? Карьеры? Свободы? — покачал он головой. — Я знаю, что такое коммерческая тайна и чем чревато нарушение таких соглашений. Не хочу ничего знать.

— Это смешно, — усмехнулась она. — Я пытаюсь защитить тебя. Ты — меня.

— Это нормально, — улыбнулся Мир. — Просто нам не всё равно.

— Нет, ты обещал быть плохим мальчиком и думать о себе.

— Я соврал, — невинно пожал он плечами.

— Мир, я сама не понимала, насколько это важно, пока не узнала, что твой отец болен.

— Крис, мы не враги с «Органико». Мы никогда не воевали и ничего не делили.

— Это было давно. Сейчас всё изменилось.

— Господи, я не хочу говорить с тобой о чёртовой работе. Я согласился… — он выдохнул. — В общем, ты знаешь, почему я согласился. Потому что должен был что-то сделать для отца. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. Не для «Экоса» — для него. Знал, что он будет рад, если я займу его место. Меня готовили его занять. Учили. Оплачивали моё образование. Рассказывали. Показывали. Посвящали. Кто, если не я? Но я не оправдал родительских надежд. Да, я умею, знаю, что нужно делать, меня хорошо учили. Но я не хочу. Это не моё. И это временно, потому что с компанией всё равно нужно что-то решать. И решать придётся мне.

— Ты взвалил «Экос» на себя, чтобы твой отец мог спокойно лечиться, и никто не знал?

— Он не хочет лечиться, он хочет оторваться на полную катушку. Сделать то, что давно собирался. И чёрт знает, что ещё у него на уме, какие планы на эти три месяца или полгода, но точно не управлять «Экосом».

— Но он ведь расстроится, правда, если ты его подведёшь? Если эти несколько месяцев не продержишься? Если компания не устоит?

— А есть такая опасность? — удивился Мир.

— Миро̀, — она покачала головой и до того, как он успел что-либо сделать, выпалила: — В «Органико» знают, что твой отец болен. И они… нет, мы, потому что я одна из них, — отступала она, чтобы Мир не заткнул ей рот, а он шёл за ней, — собираем любой компромат, чтобы твою компанию опорочить, подорвать к ней доверие и выкупить за бесценок.

— Что? — выдохнул Мир, словно его ударили под дых и остановился.

— Теперь ты понимаешь? Почему нам нельзя встречаться?

— Нет, — развёл он руками, готовый взвыть. — Я не понимаю. Не понимаю, неужели мы встретились, чтобы вот так бездарно, глупо, нелепо расстаться? Из-за какой-то корпоративной войны?! Нет! Я не согласен. Я не могу. Не хочу. Вернее, хочу. Быть с тобой.

— Ты совсем меня не знаешь.

— Но я знаю, что чувствую.

— Чувства лгут, Миро̀. И порой прикидываются тем, чем на самом деле не являются. Они приходят и уходят. А компании остаются.

— Да чёрт с ней, с этой компанией!

— Нет, мой дорогой Миро̀, — покачала она головой. — «Экос» — это твоя семья. Ты делаешь это не для компании. Ты делаешь это для семьи: для брата, который умер, для мамы, которую любишь, для отца, о котором заботишься. Это не просто какая-то компания, Мирослав Сарматов. Это твоя компания. И это замечательная компания, за которую стоит бороться. Это компания, которая заслуживает, чтобы жить. И тебя во главе. Даже если ты сам этого не видишь. И того, что имеешь, не ценишь.

Мир покачал головой, не зная, что сказать, как подобрать слова к тем чувствам, что испытывал.

Было слишком рано, чтобы их озвучить. И слишком поздно, чтобы идти на попятную.

— Ты словно отправляешь меня за Золотым руном. И пока я буду сражаться с царём Колхиды, отбивать атаки врагов, разгадывать загадки, и чёрт знает что ещё, выйдешь замуж за Ротмана.

— Я даже всплакну, если ты погибнешь, — улыбнулась она. — Но ты ведь победишь? Обещай мне, Миро̀, что ты победишь.

— Крис, — он покачал головой, — эта компания могла бы стать и твоей. Нашей. А потом… остаться нашим детям. Компания и семья.

— Предлагаешь перейти на светлую сторону? — усмехнулась она.

— С окладом и местом ведущего бухгалтера. На первое время. А потом… Потом мы…

— Мир, — пыталась она его перебить. — Мир!

— … что-нибудь придумаем.

Она покачала головой.

— Ведущий бухгалтер в «Экосе» для меня теперь слишком мало. А твоя жена — слишком много. Я просто твоя девушка на этот вечер. И мы оставим всё здесь и сейчас. Как есть. У меня тоже есть принципы, Миро̀. Я работаю в «Органико». Я люблю «Органико». Я признательна людям, с которыми работаю и не могу их подвести. Я и так сказала слишком много. Но это просто сравняло шансы. Хотела бы я сказать: пусть борьба будет честной. Но я желаю тебе победить.

Мир выдохнул, не зная, что ответить.

— Если нам суждено быть вместе, однажды мы снова встретимся. Когда-нибудь. А если нет… — в её глазах снова стояли слёзы и разрывали ему сердце, но он не стал перебивать, ей и так непросто давались слова. — Будь счастлив, Миро̀!. — улыбнулась она сквозь слёзы. — Я надеюсь, ты услышал всё, что должен был услышать там, на крыше. И ты заслуживаешь всё то замечательное, что с тобой обязательно случится. Помни об этом, — она взмахнула руками. — И, кстати, о Ротмане. Водитель ждёт, когда мы наконец распрощаемся. Если хочешь, подбросим тебя до автосервиса. Или ты останешься?

— Нет, я еду, — выдохнул Мир.

— Кстати, тебе чертовски идёт костюм. Просто невероятно, — сказала она на обратной дороге.

— Учту, — кивнул Мир, открывая скрипучую калитку в сад.

Всю дорогу до автосервиса они молчали. Сказанного и так было слишком много. Да и разговаривать при постороннем человеке не хотелось. Хотя водитель, мужчина лет сорока, собранный и вежливый, Ренат, как он представился, производил очень приятное впечатление. Мир подумал: бывший военный, или сотрудник спецслужб, или…

Они как раз повернули, и закончить свою мысль Мирослав не успел: в свете прожекторов у боксов стоял знакомый крутобокий внедорожник, а вместе с ним ещё две машины, чёрных тонированных и молчаливо ждущих.

На них с опаской поглядывали работники автосервиса, сбившиеся в кучку. Каждый припас кто гаечный ключ, кто разводной, кто фомку. Рядом курил Гамлет. Никто не работал.

— А вот и Ева, — выдохнул Мир, когда из машины вышла женщина.

— Мне задержаться? — спросил водитель, как и Мир, на раз сообразив, что дело пахнет гуталином.

— Нет, езжайте, я разберусь.

— Нет, мы останемся, — возразила Кристина.

— Крис, — покачал он головой, — не выходи из машины. И уезжайте. Пожалуйста. Сейчас.

Он ждал ответа, сверля её глазами. Она покосилась в лобовое стекло.

— Ну и вкус у тебя, Сарматов, — усмехнулась она. — Поймал бы твою Еву голодный крокодил, подумал: «Не такой уж я и голодный». А потом пригляделся получше и решил: «Не такой уж я и крокодил».

— Крис, — не шевельнулся Мир. — Разве не ты мне только что сказала: мы не должны видеться. Мы зря встретились. Мы не можем быть вместе. Я ничего не пропустил?

Она улыбнулась.

— Ну да, ну да. Уел. Хорошо, мы уезжаем. Привет от меня Еве можешь не передавать.

— А ты от меня Ротману передай, — подмигнул Мир, вышел и хлопнул дверью.

Взял у Гамлета сигареты. Шепнул, прикуривая от протянутой Гамлетом зажигалки:

— Давно они тут?

— Второй час.

Мир кивнул.

— Расходитесь. Я разберусь.

— Если что, мы недалеко, — ответил Гамлет и свистнул своим.

Мирослав не спеша курил. И только когда убедился, что машина с Кристиной скрылась за поворотом, повернулся к Еве.