Глава 2

Пленительная… Откуда только вылезло это дурацкое слово? Сказал бы удивительная, невероятная, потрясающая. Охренительная, в конце концов, — ругал себя по дороге Мир.

Наверное, потому что пленила. Заворожила, околдовала, покорила. Яркая, живая, интересная. Поразившая Мирослава сочной, броской, редкой красотой, девушка никак не выходила из головы. Стройная, гибкая, смелая. Копна густых тёмных волос с рыжими искрами. Чуть с горбинкой нос и высокие скулы уравновешивали мягкие медовые глаза и полные губы. Когда-то за такие казнили. И сегодня Мирослав много бы дал, чтобы смять эти губы своими, взять в плен это сильное тело и пару раз победить. Потом покурить. И снова — пару раз подряд.

Он тепло улыбнулся, отогнал непрошеные мысли. Гироскутер остановился у крыльца. Прямо с него Мир шагнул на ступеньку и, преодолев лестницу в два прыжка, открыл дверь на веранду.

— Мам, ты здесь?

Скривился от громкой музыки, ударившей по ушам. Но именно потому, что она звучала, понял: здесь.

Этим летом веранда в доме Ирины Владимировны Сарматовой из тихого местечка для чтения, чаепитий и созерцания природы превратилась в нечто среднее между сауной, армейской казармой и ночным клубом, полным ритмичной музыки, криков мускулистых инструкторов и пота.

Мирославу пришлось преодолеть целую полосу препятствий из беговой дорожки, разбросанных гантелей, мячей, ковриков и новенького блестящего велотренажёра, на котором мать самозабвенно крутила педали, чтобы попасть на кухню. Проявить чудеса сноровки, чтобы не споткнуться, не поскользнуться, не уронить пакет с бутербродами и кофе и не отбить себе копчик.

Он уже поставил завтрак на барную стойку и включил воду, чтобы помыть руки, когда Ирина Владимировна обернулась и убавила громкость.

— Ты не забыл: мне зерновой?

— Я не забыл, мам, не забыл, — вздохнул Мир.

— Всё же думаю у меня непереносимость глютена, — ответила женщина, активно крутя педали.

— У тебя нет целиакии, мам, — покачал головой Мирослав. — Выдумывать себе новые болезни — это что, сейчас модно?

— Сейчас модно ходить к психологу, — ответила она, тяжело дыша, но не сбавляя скорости, от которой монитор её сердечного ритма пищал как датчик взрывного устройства. — Кстати, думаю записаться. Как считаешь, тот к которому ходил ты, хороший специалист? — спросила она и тут же продолжила, не дожидаясь ответа: — А от глютеновой пищи я чувствую себя как беременный бегемот, у меня тяжесть и вздутие. Иди сюда, — резко остановив педали, она махнула рукой, показывая на большой монитор на руле. Её новый тренажёр был настолько напичкан всякими высокотехнологичными штуками, что хоть в космос запускай.

Мирослав посмотрел через плечо, вытирая руки. На экране в разноцветных взрывах фейерверка сияла надпись «Победа!», а Ирина Владимировна сияла гордой предсмертной улыбкой «Я сделала это!». Если уж она поставила себе планку сжечь тысячу калорий, то ни за что не отступит, пока не преодолеет. Даже если это будет означать сердечный приступ или обморок. Она, похоже, была близка и к тому и другому, но его пятидесятисемилетняя мать не привыкла отступать.

— Мам, ради всего спиртного, ты себя укатаешь, — Мирослав скользнул по ней взглядом, невольно оценивая, не вызвать ли «Скорую».

Сдёрнув со спортивной скамейки полотенце, она смерила его взглядом «Не дождёшься!» И Мир не мог не признать, что его мать была в отличной форме. Не только для своего, для любого возраста. В тонусе её держали целеустремлённость, амбициозность и отличные скандинавские гены. Мирославу в наследство, похоже, достались лишь последние: рост, голубые глаза и русые волосы.

— Не будь занудой, — фыркнула она и ткнула пальцем в грязную полосу на его руке. — Ты что с утра уже крутил свои гайки?

— Нет, это так, — Мирослав стёр грязь полотенцем и швырнул его в корзину, что стояла в углу за беговой дорожкой. — Подарок? — показал он на велотренажёр, уходя от расспросов о себе.

Она закатила глаза.

— Почему сразу подарок? Я что должна экономить на собственном здоровье?

— Чёрт возьми, не должна, — развёл руками Мир, посмотрел на новые кроссовки, стильные наушники, монитор сердечного ритма.

Он догадывался, с чем связано её очередное увлечение, в этот раз спортом. Одно из двух: либо у матери новый бойфренд, моложе её, минимум, на полжизни, либо у отца новая подружка.

И очень надеялся ошибиться: и то и другое было противно. Как и то, что, когда бы Мир ни приехал, у Ирины Владимировны непременно были дела.

В последние недели он приезжал к ней каждый понедельник. Каждый грёбаный понедельник в одно и то же время вставал на гироскутер и проезжал полгорода, чтобы привезти завтрак из её любимой кофейни — «калорийную и вредную еду», что она позволяла себе раз в неделю. И обязательно у неё или стирка, или мойка окон, или в саду, надев респиратор, она борется с вредителями на цветах, или, как сейчас, тренировка. Словно всё было важнее, чем он.

Мирослав сидел и терпеливо ждал. Она всегда заставляла его ждать. В детском саду, в школе, в аэропорту. Ещё ни разу не было иначе. Даже когда, как сегодня, он приезжал на полчаса позже, чем обещал.

У барной стойки, сидя лицом к панорамному окну в сад, он достал из пакета принесённый завтрак и раскладывал прозрачные ломтики слабосолёного лосося на листья салата внутри разрезанного пополам батона зернового хлеба, когда Ирина Владимировна вернулась из душа, поцеловала его в щёку и обогнула стол, чтобы сесть напротив.

— Ты собрался в таком виде идти на встречу с отцом? — не столько удивилась, сколько выразила неудовольствие она.

Мирослав молча подал ей кофе.

Нет, он надел шорты, потому что ему так удобно, а не потому, что у отца в офисе строгий дресс-код. Но в ответ лишь стоически вздохнул и машинально посмотрел на часы.

— Во сколько он тебе назначил?

— Это я ему назначил, мам, — всё так же ровно ответил Мир. — Ближе к обеду, потому что в одиннадцать по понедельникам приезжаю к тебе. Но ещё не знаю, пойду ли.

— Ну ты хотя бы подумал над его предложением? — сняла она пластиковую крышку и отхлебнула кофе с края бумажного стакана.

— Над каким из его предложении? — Мирослав разрезал бутерброд пополам, наискосок, как она любила и выложил на тарелку.

— На тем, чтобы возглавить компанию.

— Хм, — он пропустил сквозь пальцы волосы, убирая со лба чёлку. — Какую компанию? Компанию отца? Его жизнь, свет, детище? Любовь всей его жизни? Компанию, что мне неинтересна в принципе? Ни как работа, ни как бизнес, ни как семейный проект? Эту компанию ты предлагаешь мне возглавить?

— Может, это твой шанс устроить всё по своему вкусу? Вдохнуть в неё новую жизнь, — откусила она бутерброд.

— С чего бы это? — удивился Мир. — Отец её не отдаёт. Он хочет поставить меня управляющим, то есть швейцаром у своего кабинета и как обычно отдавать свои распоряжения, только уже через меня. Сделать козлом отпущения, на которого будет так удобно повесить свои просчёты и неудачи. Я ведь заслужил: не оправдал, не окупил, не проявил.

Мир отхлебнул из своего стакана и, сжав хрустящую корочку, тоже откусил бутерброд.

— А какое ещё он сделал тебе предложение? — жуя, нахмурилась Ирина Владимировна.

— Что заплатит мои долги. Если я соглашусь, — также с полным ртом ответил Мир.

— Значит, ты ничего не теряешь.

— Ничего? — усмехнулся он. — И правда, кроме самоуважения. Но это же так, пустяк.

— Мир, он хочет помочь.

— Помочь? — Мирослав тихо засмеялся. — Это называется помочь? Нет, мам. Он хочет ткнуть меня носом в дерьмо, показать, что я ни на что не гожусь, ничего не умею и без его помощи ни с чем не справлюсь. Но я справлюсь. Без него. И без его драгоценной компании.

— И где ты возьмёшь пять миллионов? — сказала она таким тоном, словно и мысли не допускала, что он способен. — Да что пять, даже миллион? У тебя долги. У тебя проблемы. Ты до сих пор не пришёл в себя после аварии. Ты работаешь в автосервисе вместе со всеми этими… — скривилась она. — Ты даже живёшь там, на свалке металлолома!

— И что? — Мир с трудом разжал зубы. Пока она говорила, он стиснул их так, что челюсти свело. — Я, по-твоему, щенок? Дрессированная собачка, которая должна попрыгать на задних лапках, повилять хвостом и преданно заглянуть хозяину в глаза, чтобы получить еду? Я справлюсь, мам. Со всеми своими проблемами. Без его «помощи», — показал он кавычки.

Кусок встал поперёк горла. Но маме разговор аппетит не испортил.

— У тебя два высших образования, Мирослав. Диплом MBA. Ты мог бы работать, где угодно. Топ-менеджером в любой компании, какую пожелаешь. А ты работаешь автослесарем.

— Автомехаником.

— Да какая разница!

— Большая. Автомеханик знает где, зачем и как крутить, а автослесарь только как. А топ-менеджеры сейчас не в почёте. Их слишком много на то количество компаний, что остались на плаву. Но ни в одну из них я всё равно не пойду.

— Ты не пойдёшь? — хмыкнула она.

— Ну скажи, скажи, — вздохнул Мир. — Что вы в меня вложились, а я не оправдал ваших надежд. Ты так любишь повторять сколько вы сделали для меня, только никак не скажешь главное: что я самое большое разочарование в твоей жизни, — он встал, бережно отодвинул стул и подошёл к окну. — Насколько я помню, за моё образование платили только за этим: чтобы однажды я возглавил семейное предприятие. Вернее, нет. Сначала, конечно, меня родили как донора для старшего брата.

— Не смей, Мир! — По столу грохотнула тарелка, которую она оттолкнула. — Он умер.

— Да, он умер, а я остался. Какая жалость, ведь вы хотели наоборот.

— И зачем только я тебе сказала, — она тяжело вздохнула и, Мир, хоть и стоял спиной, глядя на сад, был уверен — покачала головой. — Нет, Мир. Мы хотели второго ребёнка. Мы. Тебя. Хотели. Просто так вышло, что я забеременела, когда Серёжа заболел и нам сказали…

— Мам, — Мирослав развернулся. Нет, в её глазах не блестели слёзы. Мир в них и не поверил бы. — Многое сложилось не так, как вы хотели. Этот дом, что отец строил для большой дружной семьи, где есть лес, озеро, недалеко от компании, чтобы ходить на работу пешком. Чтобы потом, когда выйдет на пенсию и передаст компанию старшему сыну, с утра по туману собирать в том лесу грибы, рыбачить и учить внуков плавать.

— Неправда, сначала он выбрал место для дома, а потом купил рядом сорок гектаров земли и построил на них «Экос».

— Я не про «Экос». Я про то, что большой дружной семьи не случилось. Серёжа умер, вы с отцом развелись, моя невеста погибла, ни о каких внуках речи не идёт даже в перспективе, и ты осталась в этом огромном доме одна. Но это был твой выбор.

И это сейчас матери стало казаться, что они всегда хотели второго ребёнка, когда только один Мирослав у неё и остался, а тогда, тридцать три года назад, она хотела сделать аборт, пока ей не сказали, что второй ребёнок может стать донором для первого — в отличие от матери Мирослав не забыл правду, какой бы неприятной они ни была.

Ирина Владимировна всплеснула руками.

— Да что с тобой сегодня?

— Ничего, мам. Со мной всё, как всегда, — вздохнул Мир.

Их разговоры давно стали похожи на бесконечный бег по кругу, обязательный ритуал, где его отчитывали, за всё, что бы он ни сделал. Критиковали за решения, презирали за выбор, пренебрегали тем, что ему важно и навязывали, что он не хотел. Мирослав молча слушал, соглашался, иногда отшучивался, очень редко, как сегодня, возражал. И на следующую неделю приезжал снова, чтобы услышать о себе всё то же самое. Зачем? Он давно перестал даже стараться что-то доказывать и маме, и отцу, но ещё пытался просто быть сыном.

— Прости, что прервал твою тренировку. Хорошего дня, мам! — пошёл он к выходу.

И о том, что сегодня могла быть годовщина его свадьбы, не стал даже напоминать: Ирине Владимировне так не нравилась его девушка, что, казалось, она была даже рада, что та погибла — такую чёрствость и душевную пустоту она демонстрировала.

Преодолев всё ту же полосу препятствий, Мирослав уже дошёл до двери, когда мать его окликнула.

— Ты не забыл про воскресенье?

— А в воскресенье у тебя что? — обернулся Мирослав. Нет, он не забыл про её день рождения, как не забыл про зерновой хлеб и помнил все те вещи, что ей важны. И всё же спросил: — Пилатес, йога или массаж? Конечно, я постараюсь прийти как раз в разгар сеанса, чтобы прочувствовать, как многим ты жертвуешь, когда прерываешь свои занятия ради завтрака со мной.

— В воскресенье у меня день рождения, сынок.

— Правда? — усмехнулся он. — Ты же сказала не будешь отмечать.

— Я передумала. И не вздумай не прийти, — по привычке пропустив мимо ушей всё остальное, как не имеющее значения, предупредила она. — Я кое-кого пригласила, — глаза у неё загорелись.

— О нет, — выдохнул Мир.

«Кое-кого» значило очередную девицу, предупреждённую об аварии и его разбитом сердце, но призванную скрасить его одиночество, а если повезёт, то и залечить душевные раны. Ни больше, ни меньше. Его мать умудрилась обесценить даже его страдания, не говоря уже о пережитой трагедии, превратив в дешёвый фарс, устраивая, конечно, из лучших побуждений, это мерзкое сводничество.

— Да, — ответила она. — Отец, скорее всего, будет с новой подружкой. Не смей бросить меня одну.

— Значит, это из-за неё ты так напрягаешься? — кивнул Мирослав на тренажёр. — Так, может, мне привести друга? Сорок для тебя не слишком старый? Высокий, красивый, породистый. Армянин.

— Мир! — с гневом выдохнула она.

— Ну не всё же тебе быть для меня свахой. Могу и я тебе помочь устроить личную жизнь. Или утереть нос отцу. Как повезёт, — улыбнулся он мягко, миролюбиво.

— С этим я справлюсь как-нибудь без тебя, — скривилась она высокомерно.

— М-м-м, я чего-то не знаю? — многозначительно приподнял бровь Мирослав.

— Какой же ты стал злой, сынок, — покачала головой Ирина Владимировна. — Несправедливый. Неблагодарный. Эгоистичный.

— Я стал? — покачал головой Мир.

— Ну не я же, — обняв, чмокнула его Ирина Владимировна в щеку. — Ты был лучшим ребёнком на свете. Лучшим, что только мог нам достаться. Послушным, добрым, заботливым. Щедрым, смелым. С открытой всему миру душой и сердцем нараспашку. Но в последнее время я тебя не узнаю, — вздохнула она.

— Правда? С чего бы? Вроде ничто не предвещало, — усмехнулся он.

— Ты считаешь, что это мы всё испортили?

Разве я могу? Взмахнул он руками и промолчал, но Ирина Владимировна и не ждала ответа.

— Поговори с отцом, — не терпящим возражения тоном продолжила она. — Ты же не собираешься крутить свои гайки всю жизнь. В конце концов, выбей себе лучшие условия. Загони его в угол. Поставь ультиматум. И я отдам тебе свою долю компании. Ты же знаешь, я отсудила её из вредности.

Мир выдохнул. Бесполезно ей объяснять, что шантаж, ложь, нечестная игра — всё это простые, но тупиковые стратегии. Он мог бы сделать для отцовской компании куда больше: быть полезным, нужным, провести реновацию, вывести на новый уровень. Мог бы, даже хотел когда-то давно. Но сейчас он бежал от перспективы работать в офисе, видел себя в кресле руководителя, как страшный сон.

Он ушёл из компании куда больше отцовской, всё бросил, уволился и теперь работал в автосервисе: таскал бетон, заливая место для нового бокса по двенадцать часов на жаре, крутил гайки, растирая по потному лицу грязь, потому что больше не хотел воевать, конкурировать, соревноваться. Его больше не интересовали бессмысленные победы в непрекращающейся гонке за деньгами, успехом, престижем, местом под солнцем.

Он не хотел никому ничего доказывать. Не хотел осуществлять родительские планы и мечты. Оправдывать. Соответствовать. Совершать подвиги. Он хотел просто жить. Согласно своим планам. Радоваться тому, что есть. Малому, сиюминутному, настоящему: красивой девушке, что ему сегодня улыбнулась. Дождю, что вдруг собрался в душном мареве неба. Цветку, что распустился в тени сада. Чему-то, что нельзя купить, измерить, унести с собой, но что и было сутью жизни. Которой так просто могло не стать. В одно мгновенье. Один поворот руля.

— Экспертиза подтвердила: водитель встречной машины не справился с управлением, — уверял его адвокат.

— Ты сделал всё, что мог, — убеждал отец.

— Не рви себе душу. Ты не виноват. Просто так случилось, — отняв от заплаканных глаз платок, говорила мать его любимой девушки на её похоронах.

— Это был не выбор, бессознательная реакция, — бесстрастно констатировал психотерапевт. — Инстинкт самосохранения, когда за доли секунды, независимо от твоей воли, подсознание выбирает лучшее в данной ситуации решение. Поэтому на тебе не одной царапины, а весь удар пришёлся на пассажирскую сторону. Принять иное, волевое, альтернативное решение, пожертвовать собой у тебя просто не было возможности. Ты не должен себя за это наказывать.

Но Мирослав знал, что виноват. Что скорость была слишком большой. Что выбор был: выкрутить руль вправо или влево, чтобы уйти от столкновения. И он выбрал неправильно. Он выбрал — и она погибла. И он не знал, как им всем объяснить, что больше не может и не хочет жить как раньше. Что больше ничего и никогда не будет как раньше. Что нельзя просто перешагнуть и забыть.

Нельзя. Недопустимо. Невозможно.

Мирослав встал на гироскутер. Мотор мягко застрекотал. Чуть с запозданием включилась музыка.

— В два часа, Мир. В воскресенье, — крикнула ему вслед мать.

Он кивнул. Наверное, где-то в душе он так и остался послушным, добрым, готовым в лепёшку расшибиться ради мамы и папы ребёнком. Но он научился принимать альтернативные решения.

Когда на скорости Мирослав свернул на дорогу к «Экосу», небо огненной плетью рассекла молния и, оглушая, загремел гром.

А когда доехал до начала забора, ограждающего производственные цеха, на землю упали первые капли дождя.

На пустой остановке затормозил автобус. Двери с шипением открылись и выпустили кондуктора. Укрываясь от дождя, женщина побежала за кофе.

Кристина Валерьевна, усмехнулся Мир, снова вспомнив девушку.

На полу в машине её ждали удобные «тапочки»: в красивые туфли на каблуках она явно переобулась, прежде чем выйти. На пассажирском месте лежало распечатанное объявление о вакансии.

Чёрт! Она приходила в «Экос» на собеседование?

Мирослав резко затормозил у проходной. И как был, в шортах с грязным гироскутером подмышкой, поднялся в кабинет отца.