9. Оля

Можно сколько угодно пытаться обмануть всех вокруг, называя самый реальный вариант развития событий полнейшим бредом сивой кобылы, вот только с собственной головой такие фокусы не проходят. Уже раз десять я набирала номер Егора, чтобы попросить поехать куда угодно, только не ко мне домой, потому что хоть я и не сомневалась в честности своих родителей, было страшно осознавать, что я могу чего-то не знать о своей семье. И ровно десять раз я молча убирала телефон обратно, потому что у моей трусости не было под собой никакого основания.

Разве за всю мою жизнь родители хотя бы раз заставили меня сомневаться в себе? Да ни за что! А уж если бы у меня и Яны была ещё одна общая сестра — не смолчали бы точно, просто потому, что родительское сердце дрогнуло бы без промедления. И раз так, то оснований сомневаться у меня нет, ведь так?

Тогда почему, чем ближе к дому я оказывалась, тем сильнее колотилось сердце, словно лопасти вертолёта?

Егор следовал за мной в своей машине попятам, и только поэтому я до сих пор выжимала педаль газа. Вот только цели у нас с ним были разные: он хотел узнать о моей «второй сестре», а я — убедиться, что у него паранойя, и на самом деле в городе по чистой случайности живёт моя клонированная копия.

Едва ставлю машину на сигнализацию, как Егор берёт меня за руку, будто без контакта с ним я не смогу передвигаться, но его присутствие всё же заставляет меня чувствовать себя лучше. И я знаю, что это не блажь самоуверенного мальчика — обозначить меня как свою территорию — а именно тот жест, с помощью которого обычно без слов говорят «я с тобой».

Хотя его уверенность в том, что Олеся тоже моя сестра, больше нервировала меня, потому что для меня признать наличие ещё одной близняшкой означало согласиться с тем, что мои родители сломали ей жизнь, а нас с Яной обманывали с самого начала, потому что сами не знать про неё никак не могли.

Родители вместе с сестрой чаёвничают на кухне, которая сейчас почему-то кажется мне меньше; раньше мы вчетвером принимали участие в этом своеобразном ритуале, куда всем остальным путь был заказан — только члены семьи и всё такое — и вот я привела Егора в святая святых, хотя ради этой традиции даже Яна не пускала сюда Андрея.

Наверно, поэтому лица всех троих вытянулись от удивления, а не потому, что я пришла не одна. А вот лично меня беспокоили совершенно другие вещи: откровенный ужас задать самый пугающий вопрос и какой-то нелепо-детский страх познакомить парня с родителями.

Пока на меня смотрели удивлённые лица членов семьи, мои уши заложило от грохота бьющегося сердца; кровь стучала в висках, грохотом отдаваясь в барабанных перепонках; меня бросило в жар — вплоть до того, что покраснели щёки, хотя вдоль позвоночника ползли ледяные мурашки. Понимаю, что реакция на происходящее у меня какая-то нездоровая, но не могу сделать ничего, чтобы угомонить сошедший с ума орган до тех пор, пока почуявший неладное Егор не начал растирать мои предплечья ладонями. Хотя, даже не смотря на это, по нарастающему звону в ушах начала догадываться, что ещё немного — и я потеряю сознание.

— Дыши глубже, — слышу тихий шёпот на ухо.

Делаю вдох, только теперь осознавая, что невольно задержала дыхание, и открываю рот, но алфавит будто стирается из памяти гигантским ластиком — совершенно не понимаю, как складывать буквы в слова, а слова в предложения. И вот пока я строю из себя мумию, отец теряет терпение.

— В чём дело? — его глаза бегают от меня к Егору и обратно, а после подозрительно сужаются. — Ты беременна?

От подобного, странно логично-нелепого обвинения у меня отваливается челюсть, зато я получаю возможность быстренько прийти в себя и собраться наконец с мыслями.

— Что? Вовсе нет! — чересчур эмоционально возражаю и против воли краснею. — Я вовсе не это хотела сказать.

— Тогда чего ты мнёшься в коридоре? — К «расследованию» подключается мама. — У тебя такой вид, будто ты что-то натворила.

Я натворила?! Учитывая тему, на которую я собираюсь устроить допрос, если всё подтвердится, что у нас есть ещё одна сестра — накосячила здесь точно не я.

— Просто я не знаю, как помягче спросить, нет ли у меня ещё одной близняшки.

В квартире повисло такое молчание, что мне начало казаться, будто из помещения выкачали весь кислород; тишина становилась звенящей и давящей на и без того натянутые нервы. Но ответ на свой вопрос я всё же получила, хотя никто из родителей не произнёс ни слова — шок на их лицах сказал лучше сотни тысяч слов. Чтобы почувствовать растерянность Яны, мне даже было необязательно смотреть на её лицо, потому что моё собственное состояние ухудшилось вдвое.

Мать тяжело вздохнула и опустила затравленный взгляд на блестящую поверхность стеклянного стола, в то время как папа сжал рукой мамины сцепленные в замок пальцы.

Вот вам и весь ответ.

— Не думала, что этот день настанет так быстро, — тихо роняет мама, а у меня сердце обливается кровью — вроде и жалко её, и орать в голос хочется. — Надо было рассказать уже давно, но я не хотела давать вам ложную надежду на встречу

— особенно после потери связи с вашей мамой.

Мне кажется, что голос родительницы я слышу как сквозь вату, потому что звон в ушах появляется вновь, разгоняясь со скоростью света. Виски будто сводит судорогой, пока я пытаюсь краем сознания ухватиться хоть за что-то, что поможет мне оставаться в сознании. Егор подхватывает меня на руки как раз в тот момент, когда перед глазами всё начинает зеленеть и расплываться, а мышцы расслабляются настолько, что уже не удерживают меня в вертикальном положении. Я отчётливо слышу чей-то испуганный вопль, пока Егор несёт меня куда-то, прижав мою голову к своему плечу. Но у меня совершенно нет сил владеть собственным телом, поэтому моя голова безвольно откидывается назад.

Последнее, что помню — испуганное лицо Яны.

Дальше — полный провал…

Темнота — это всегда глухая тишина и полный покой в моём представлении; не понимаешь, где находишься, какое сейчас время суток, и сколько времени ты провёл в этом ничто. Это полная потерянность и чувство оторванности от мира, потому что все твои органы чувств абсолютно бесполезны и бессильны перед этой беспросветной массой. Правда, ни во сне, ни в бессознательном состоянии ты не способен чувствовать нечто подобное, потому что функционируют только жизненно необходимые органы и ничего больше.

Я свою темноту, приносящую покой, пропустила мимо; такое ощущение, что твоя жизнь — это киноплёнка, из которой вдруг вырезали парочку кадров, а ты даже не понял, когда это произошло, хотя место склейки в плёнке видишь отчётливо. Глаза ещё были плотно сомкнуты, и у меня никак не получалось разлепить их обратно, чтобы вновь обрести контроль над собственным телом. Слух тоже не нормализовался, поэтому чьи-то голоса я слышала в фоновом режиме — будто ты идёшь мимо чьего-то дома, в котором громко работает телевизор, но понять, что именно говорят нереально. Уши будто заткнули толстым куском ваты, от которой хотелось избавиться, но я-то знала, что в них ничего нет.

Вот потихоньку тело приходит в себя, и полуглухота сменяется утихающим звоном, позволяя различить голоса говоривших.

— Нельзя было вываливать на неё такое так резко, — произнёс папа. — Надо было сначала подготовить как-то…

— Подготовить?! — взвизгнула Яна. — Как к такому вообще можно быть готовым — всю жизнь считать вас семьёй и узнать, что вы фактически — чужие люди!

— А раньше блять рассказать им об этом не пробовали? — слышу злой голос Егора и испытываю жгучее облегчение от того, что он рядом. — Не подготавливать их к этому двадцать лет, а сказать сразу, когда они уже более-менее могли хоть что-то понимать? Детская психика намного гибче, чем у взрослого человека; там, где двадцатидвухлетняя Оля потеряла сознание и доверие к семье, та же семилетняя Оля приняла бы всё как есть — дети мало что понимают в жизни. В конце концов, в силу своей детской наивности ей бы показалось, что такая херня случается со всеми.

Я была согласна с его словами, но не на сто процентов — просто потому, что до тех пор, пока не узнаю, что случилось, не смогу судить о том, насколько виноваты мои родители.

В голове вспыхивает мысль о том, что мать раньше чуть ли не каждый день говорила о том, что родители — не те, кто дал жизнь, а те, кто воспитал.

Теперь понятно, почему именно эту аксиому она так настойчиво вдалбливала в наши с Яной головы на протяжении всей жизни.

Глаза всё-таки разлепляются, и я вижу перед собой сестру и парня, которые с беспокойством заглядывают в моё лицо; при виде близняшки мои щёки заливаются краской стыда — Яна оказалась гораздо сильнее меня по духу, раз не лежит рядом со мной в таком же состоянии.

Если только она не…

— Ты знала? — прерывисто карканьем шепчу, глядя ей в глаза.

Если она соврёт — это будет понятно сразу.

— Нет, — качает она головой, и я облегчённо выдыхаю, потому что ответ прозвучал более чем искренне. — Иначе съехала бы к бабушке вместе с тобой. Ну или к Андрею.

Киваю, делаю глубокий вдох и перевожу взгляд на родителей: мать стыдливо отводит глаза в сторону, в то время как отец заботливо приобнимает её, механически потирая её предплечья ладонями — совсем как недавно делал Егор для меня. Осторожно выдыхаю и пытаюсь сесть, но от любого движения меня снова начинает мутить, поэтому придётся вести переговоры в таком неудобном положении.

— Сначала я задам вопрос, который делает меньшую по диаметру дыру в моей груди: у нас с Яной есть третья сестра-близняшка?

Мама вытирает молчаливые слёзы и впервые встречает мой взгляд.

— Да, есть. Кажется, девочку зовут Олеся.

Та самая, что подставила меня с тем заявлением, ага…

Смотрю на Егора, выражение лица которого расшифровывается не иначе как «Я же говорил», и вместе с тем выражает ту степень заботы и беспокойства обо мне, когда впору задать вопрос «Что бы я без него делала?».

А действительно, что?

Почему-то именно сейчас, в не самый подходящий момент, мне подумалось о том, что Олеся тогда могла пойти в другой клуб, или что Егор в тот вечер остался бы дома, или что я могла быть чуточку сильнее и остаться в старом универе, терпя моральное насилие Влада. Если бы хоть один из этих трёх пунктов имел место быть — мы с Егором никогда бы не встретились, и от осознания этого становилось слегка неуютно.

Очевидно, мои мысли написаны маркером у меня на лбу, потому что Егор сжимает мою руку и осторожно целует в висок, будто боясь, что от его прикосновений мне станет хуже. Но вся загвоздка была в том, что рядом с ним я чувствовала себя лучше даже больше, чем рядом с Яной.

— А теперь скажи, что мне послышалось, будто ты сказала, что мы ещё и не твои дети, — умоляюще прошу я срывающимся от слёз голосом. — Как такое вообще возможно?!

Мама вопросительно смотрит на папу, и тот уверенно кивает. Кн иг о ед . нет

— В молодости я болела раком, — тихо начала мама, а у меня от ужаса всё внутри перевернулось. — Слава Богу, это выяснилось ещё на начальной стадии, поэтому вовремя назначенное лечение принесло свои плоды. Я пять лет проходила химиотерапию и пила таблетки мешками, чтобы побороть проклятую болячку. Хотя, признаюсь честно, с самого начала у меня не было никакого желания начинать лечение, несмотря на уверения врачей в том, что у меня хорошие шансы. Сначала я долго плакала от несправедливости, а потом опустила руки, потому что… Ты знаешь, у меня такой характер, что, когда дело доходит до борьбы, я готова проиграть ещё до старта. А потом я встретила вашего папу и снова рыдала от несправедливости — почему он появился в моей жизни именно сейчас, когда я умираю? Но он заставил меня взять себя в руки и начать проходить все эти жуткие процедуры, от которых потом кружится голова, и чувствуешь себя выжатой, словно лимон.

Через пять лет после очередного обследования врачи сказали, что рак ушёл, а мы радовались, что теперь сможем создать нормальную семью, — мама с любовью посмотрела на отца, и у меня защемило сердце, потому что уж очень сильно здесь не хватало большого «но». И оно не заставило себя долго ждать. — Но когда мы посетили центр планирования семьи, после сдачи анализов выяснилось, что после всех процедур, которые помогли мне победить рак, я оказалась бесплодной. Это стало внезапным ударом для нас обоих. Снова слёзы, снова желание опустить руки, забиться в тёмный угол и жалеть о том, что чёртов рак не убил меня. Я чувствовала себя бракованной, пустышкой, неспособной сделать то, что так естественно для любой женщины — дать новую жизнь. Ваш папа, как мог, успокаивал меня; снова благодаря ему я начала бороться, снова пила таблетки, даже подумала сделать ЭКО, хотя всё это было не по мне. И вот в один из дней, когда мы проходили через парк, который расположен на территории больницы, увидели девушку — совсем молодую, которая рыдала на скамейке так громко, что невольно разрывалось сердце. Не помню, как оказалась рядом с ней, как задавала ей вопросы; помню только, что девочка была совсем одна — сирота без родственников, друзей, а после того, как узнала, что у неё будет тройня — ещё и без парня. Трус бросил её, едва узнав о беременности. Девушка сетовала на то, что в одиночку ей будет тяжело справляться даже с одним, а уж с тремя… В общем, я тот день помню как в тумане; пришла в себя, только когда мы обе подписывали бумагу о том, что она добровольно отдаёт мне двух девочек, а я не препятствую её общению с ними. Почему-то до этого момента мысль об удочерении мне даже в голову не приходила — не знаю, почему.

В день родов Василисы — так зовут вашу маму — мы объяснили акушерке нашу ситуацию и попросили пойти на уступку. В конце концов, ничего плохого мы не делали, даже наоборот — спасали двух малышек от участи расти в детском доме. Врач попалась сердечная, вошла в положение и сделала запись о том, что у Василисы родилась одна девочка — Олеся, а Олю и Яну записали на меня. Едва я взяла вас обеих на руки — таких крохотных, копошащихся — я поняла сразу, что вы обе мои девочки, как бы странно это ни звучало. Василиса вас буквально от сердца отрывала — это было видно по её печальным глазам — но она искренне желала своим малышкам счастья; да и мы ведь не запрещали ей видеться с вами.

Мама так неожиданно замолчала, что мне стало не по себе; я пыталась переварить в своей голове то, что на меня только что свалилось, и понять, через что прошли все мои родители, и… не смогла. Не знаю, как бы я поступила на месте обеих своих мам, но одно я знаю точно: чтобы сделать подобное, нужно иметь колоссальное количество мужества, смелости и сил.

Я бы так точно не смогла.

— А что было потом? — слышу тихий голос Яны и вспоминаю, что эта история и её касается…

Мама встряхивает головой, будто изгоняя неприятные воспоминания.

— Первое время Василиса действительно приходила вместе с Олесей; мы даже шутили по этому поводу — что-то вроде шведской семьи. — Мама невесело усмехнулась. — А едва вам исполнилось три, её визиты вдруг резко прекратились. Мы ездили к ней домой по тому адресу, что она оставляла нам, но двери никто не открыл; и соседи ничего не слышали — они никогда ничего не слышат, когда это их не касается. Некоторое время мы ещё пробовали её искать — обзванивали больницы, морги, даже объявление вешали — всё без толку, она будто просто… испарилась. Мы с папой сделали всё, что было в наших силах, но этого оказалось недостаточно, поэтому решили, что не станем вам ничего рассказывать — только лишние травмы и проблемы, а мы не хотели вас расстраивать. Задача родителя — оберегать своё дитя, а не давать лишних поводов для боли…

Ну ладно, вот теперь мне очень сильно хотелось реветь нечеловеческим голосом, но я не уверена, что это как-то помогло бы облегчить ту боль, что сейчас тупым ножом с зазубринами кромсало сердце на куски. Моя семья в моих глаза была эталоном идеала, честности, открытости и доверия, а подобное откровение… И всё же мне за что было их ненавидеть — такая жизнь действительно лучше, чем восемнадцать лет мыкаться по детским домам, а потом получить хороший пинок во взрослую жизнь с волчьим билетом.

Мы с Яной поднимаемся на ноги, не сговариваясь, и одновременно обнимаем расстроенных родителей; всхлипнув, мать с отцом прижимают нас к себе что есть сил, и несколько минут мы просто стоим, пока родители не успокаиваются и не приходят в себя.

— Это ничего не меняет, — всхлипываю в ответ. — Вы всё равно останетесь нашими родителями, что бы ни случилось.

— Я, наверно, пойду, — слышу за спиной голос Егора и от неожиданности вздрагиваю: совершенно забыла, что он здесь.

— Не уходи, — тихо прошу.

Знаю, что это эгоистично — он, скорее всего, чувствует себя здесь не в своей тарелке, невольно став свидетелем такой драмы, а я не могу его отпустить, потому что его присутствие как бальзам на израненную душу.

Егор кивает и падает в ближайшее кресло, а мои родители ретируются в спальню — пить успокоительное и переваривать события сегодняшнего дня. Яна вытаскивает из заднего кармана телефон, и я знаю, чей номер она набирает — ей, как и мне, нужна поддержка любимого. Я без предупреждения плюхаюсь к Егору на колени и, крепко обхватив за шею, утыкаюсь лицом в надёжное плечо. Его сильные руки надёжно прижимают меня к себе, ограждая от внешнего мира.

— Всё будет хорошо, — слышу его твёрдый голос и нехотя проникаюсь уверенностью парня.

По-другому просто не должно быть.

Мы сидим так бесконечно долго — в полной тишине, не говоря друг другу ни слова, потому что сказать хотелось много, и нечего было сказать одновременно. Были только мой удушающий захват на его шее, и его сильные руки, которые ни на секунду не застывали на месте. В моей голове крутилась тысяча мыслей в секунду, постепенно превращаясь в кашу, и вот я уже совершенно не могу понять, чего же хочу от жизни.

Ну почти.

— Ты помнишь, где она живёт? — тихо спрашиваю.

Хотя я не уточняю, про кого именно спрашиваю, Егор всё равно понимает, о ком идёт речь.

— И хотел бы — не забыл.

Я вскакиваю на ноги, потому что в голове моментально проясняется, и я обретаю объект для вымещения той боли и обиды, которые засели глубоко внутри.

— Поехали.

Корсаков тоже поднимается, но вместо того, чтобы следовать за мной в коридор, хватает за плечи и прижимает к себе спиной, крепко обхватив руками.

— В таком состоянии ты никуда не поедешь, — бодает меня головой в плечо. — Ты слишком зла, чтобы трезво и хладнокровно оценивать ситуацию; так что давай ты сначала остынешь, а вечером мы сделаем так, как ты хочешь.

Мои руки заходятся мелкой дрожью, подтверждая слова Егора об уровне моей злости, так что мне действительно надо выдохнуть и как-то привести мысли в порядок, только я не знаю, что способно меня отвлечь.

Выход подсказывает Егор; не словами, конечно, а действиями, потому как его руки всё ещё прижимали меня к нему, а губы уже исследовали мою шею. Мы были вместе только раз, после чего я получила нож в спину ни за что, но сейчас это меня не отталкивало — Егор уже сполна искупил свою вину в моих глазах.

— Чёрт, как же я скучал по тебе, — выдыхает он мне в затылок, и от этого у основания черепа рождаются тысячи мурашек, которые потоком скатываются вдоль позвоночника.

Из головы мгновенно улетучивается мысль о том, что за окном — белый день, а в комнатах по соседству — родители и сестра, а стены в квартире сделаны даже не из картона, а из кальки, а всё потому, что…

— Я тоже скучала, — отвечаю так же тихо, пока парень оставляет легкий поцелуй на моём виске.

Господи, как же не вовремя мы вспомнили о том, что мы оба — на расстоянии вытянутой руки друг от друга; что вчера, вместо того, чтобы прислушиваться к себе в поисках истины, которая загодя была мне известна на сто процентов, я могла бы вспомнить ощущение его рук на своей коже; позволить ему не только сказать, но и показать, как сильно он меня любит; самой дать понять, что я не бесчувственная глыба льда, а девушка, которая любит его не меньше, чем он меня. И вот сейчас, когда я должна была успокаивать родителей, оказывать поддержку Оле или поговорить наконец с Олесей — в общем, делать что-то действительно важное и нужное — вместо всего этого я желала снова оказаться в стальных объятиях парня, рядом с которым забывала всё на свете.

Разве это не характеризует меня как ветреную и эгоистичную особу?

Додумать на эту тему мне не дают настойчивые руки Егора, который разворачивает меня к себе лицом, чтобы впиться в мои губы своими — так, будто он хотел соединить нас в одно целое, а не просто поцеловать.

Очень трудно рассуждать о тяготах взрослой жизни, когда с тобой вытворяют такие вещи; проще просто выключить голову и сгореть в этом пламени, которое начисто лишает тебя рассудка. Особенно, если при этом ты и сама не против того, чтобы поддаться искушению, потому что это единственная вещь, которой тебе искренне хотелось. Мне нравится перебирать пальцами его густые непослушные пряди, пока Егор слегка покусывает мои и так опухшие губы; впиваться ногтями в его кожу, когда его язык осторожно касается моего; улавливать его едва заметную дрожь от моих тихих полустонов, которые против воли срываются с губ; чувствовать, как в ответ на мои объятия он ещё сильнее прижимает меня к себе; делить с ним на двоих один кислород, которого в итоге не хватает ни мне, ни тем более ему.

Мы настолько увлеклись друг другом и собственными ощущениями, что даже не услышали звук дверного звонка, хотя все наши соседи регулярно жалуются на то, что он чересчур громкий. Выныриваем из своего уютного мирка только тогда, когда неподалёку раздаётся не то смущённое, не то удивлённое покашливание.

Непонимающе отрываюсь от Егора и поворачиваю голову вправо, чтобы встретиться глазами с… Демьяном.

Который, кстати сказать, не слишком-то дружелюбно смотрит на Корсакова.

— Привет, — приветствие выходит удивлённым, потому что я никак не ожидала его увидеть. — Что ты здесь делаешь?

— Хотел убедиться, что у тебя всё в порядке — ты отключила телефон, — напряжённо отзывается Стрельцов, даже не глядя в мою сторону.

Всё это время он настойчиво сканировал взглядом Егора, будто оценивал… соперника; который, к слову, вдруг как-то резко напрягся — не знаю, что он там увидел — и отодвинул меня чуть в сторону, спрятав за свою спину; полагаю, моё «фамильярное» отношение тоже не укрылось от него — чтобы называть человека вдвое старше тебя на «ты», надо быть либо последним хамом, либо состоять с ним в близких отношениях.

Но на поведение Егора мне только осталось закатить глаза — детский сад, не иначе.

— Со мной всё в порядке, Дим, — мягко улыбаюсь ему, а Егор, кажется, напрягается ещё больше.

— Я просто ехал мимо и решил зайти, — по-прежнему испепеляя глазами Корсакова, отвечает Демьян, а меня это начинает бесить.

Отпихиваю Егора в сторону и становлюсь в аккурат между ними, потому что они — уже не маленькие мальчики в детском саду, а я — не единственная игрушка на всю ясельную группу.

— Может, хватит? — спрашиваю раздражённо. — Егор — это Демьян, мой начальник и старый армейский друг отца; Демьян — это Егор, мой…

— …будущий муж, — не без предупреждения и угрозы в голосе перебивает меня Корсаков, и мне чудом удаётся не уронить собственную челюсть на пол.

Демьян понимающе хмыкает — мол, сам был молодым, понимаю, куда ты клонишь

— и его взгляд перестаёт быть таким колючим.

— Где твои родители? — уже мягче спрашивает он, посмотрев — о Боже, неужели! — на меня. — Хотел обсудить с твоим отцом нашу встречу с боевыми товарищами.

События, развернувшиеся в квартире несколькими минутами ранее, вновь резво вспыхивают в памяти, заставляя тяжело вздохнуть, и вот я снова чувствую на себе руки Егора вместе с его молчаливой поддержкой. Сжимаю зубы, потому что надоело распускать нюни — даже Яна вела себя сдержаннее, а ведь мы всегда одинаково на всё реагировали!

Ну или мне так было проще принимать собственную слабость…

— У нас тут сегодня развернулась драма, достойная пера Тургенева, — вздыхаю.

Но углубляться в подробности не собираюсь: неважно, насколько хорошо я успела узнать Демьяна, и что он — друг отца; такие вещи касаются только членов моей семьи и парня, стоящего позади и не сводящего подозрительного взгляда со Стрельцова.

Однако голос неожиданного гостя, видимо, услышал и отец, потому как уже через минуту он пожимал руку друга, но без особого энтузиазма — практически на автомате, натренированным за долгие годы дружбы движением. Они оба скрываются на кухне, даже не потрудившись прикрыть за собой дверь, и о чём-то в полголоса беседуют. Я прислоняюсь спиной к груди Егора, который прячет меня в надёжном кольце своих рук, и утыкаюсь носом в его щёку.

— Будущий муж, значит… — фыркаю. — Не знала, что ты такой ревнивый.

— Ты даже не представляешь, насколько, — подтверждает он, целуя меня в лоб. — Но вообще-то я не шутил.

Замираю настолько резко, что, кажется, даже мыслительный процесс в голове немного подтормаживает. Разворачиваюсь в его руках, и, должно быть, на моём вытянувшемся лице отражается гораздо больше эмоций, чем человек в принципе может испытывать, потому что Егор громко и заразительно хохочет.

— У тебя такое лицо, будто я попросил тебя сплясать на раскалённых углях, — он ерошит пальцами мои и так спутанные волосы. — Мне казалось, что все девчонки только и мечтают, как бы окольцевать какого-нибудь бедолагу.

Теперь смеюсь уже я.

— Ты самый тот бедолага, ага, — выразительно осматриваю его целеустремлённый вид, приправленный шикарным телом, сногсшибательным обаянием и невообразимым шармом. Складываю руки на груди. — Между прочим, это ты ляпнул про мужа, я тебя за язык не тянула.

— Всё верно, ты тянешь меня за кое-что другое.

Он вдруг становится таким серьёзным, когда берёт мою правую руку и прижимает её к своей груди — там, где бьётся сердце; под моей ладонью оно стучит совсем не ровно и спокойно, а так, будто он только что пробежал стометровку на время. Не замечаю, как учащается моё дыхание, а пульс подстраивается под сердце Корсакова, но когда он прикладывает свою ладонь к моей груди, наши сердца уже бьются в унисон, напоминая работу шестерёнок в давно отлаженном механизме. Мне так тепло, спокойно и надёжно рядом с ним, но я отчего-то все равно не могу воспринимать его слова про «будущего мужа» всерьёз, хотя в серьёзности и глубине его чувств не сомневаюсь ни капли.

Мы так и стоим, пока наши сердца не прекращают свою сумасшедшую гонку, опьянённые близостью друг друга, и вот Егор нежно целует меня в висок.

— Ну как, успокоилась? — слышу его тихий шёпот и понимаю, что он совсем не сердце имеет в виду.

Снова вздыхаю, понимая, что оттягивать сложный разговор нет смысла, и прислушиваюсь к собственным ощущениям; не могу сказать, что я прям вот так просто взяла и приняла всё как есть — перед этим нужно как следует во всём разобраться. Но более-менее рационально и трезво мыслить могу; достаточно рационально, чтобы понять, что в этой ситуации нет иных виноватых, кроме недопонимания и неумения слушать и слышать друг друга. В конце концов, никто из нас ведь не знает, что тогда случилось с Василисой (назвать её мамой пока язык не поворачивается), куда делись они с Олесей, и за что именно она так со мной поступила. И до тех пор, пока я это не выясню, судить о ситуации дальше попросту глупо.

Поэтому на вопрос Егора я твёрдо киваю и вопросительно смотрю на него; теперь вздыхает уже он, но тянется в карман за ключами от машины и лукаво ухмыляется.

— Я буду там с тобой, даже если ты захочешь поговорить с ней один на один, потому что кто-то должен будет нажать за тебя на педаль тормоза, если тебя вдруг занесёт.

Снова киваю и плетусь в комнату Яны — близняшку это касается не меньше, поэтому будет лучше, если мы не станем повторять ошибки прошлого и всё сделаем вместе.

Сестра сидит на постели и испепеляет стену невидящим взглядом — при этом даже не моргая; на моё появление не реагирует совершенно, и я понимаю, что она в очередной раз ушла куда-то в себя; молча, без всяких скандалов, после любого стресса она просто «пропадает» — закрывается где-то внутри, и иногда до неё не достучаться. И мне кажется, что это много хуже, чем если бы она билась в слезах и истерике.

Яна ожидаемо соглашается, но перед тем, как выйти в коридор, копирует меня и снова звонит Андрею — чтобы он был рядом.

Поместиться в «BMW» Егора втроём не было возможности, поэтому Яна села в свою машину, и я начала переживать, чтобы в дороге она не утратила концентрацию, потому что если она задумается о чём-то и перестанет смотреть за дорогой — боюсь, случится авария.

— Может, я поеду с близняшкой? — спрашиваю парня, когда мы оба уже пристёгнуты.

Егор кидает быстрый взгляд в зеркало заднего вида и отчего-то хмурится.

— Только за руль сядь сама, хорошо? — спрашивает он, и мне становится понятно, что он заметил что-то на её лице; что-то такое, что натолкнуло его на те же мысли, которые одолевают и меня.

Выскакиваю наружу и подхожу к машине Яны; она смотрит на меня в полном недоумении, когда я открываю дверцу с её стороны и тянусь отстегнуть ремень безопасности.

— Ты чего? — округляет она глаза.

— Пересаживайся на пассажирское, я поведу, — нетерпящим возражений тоном отвечаю.

Пару секунд сестра смотрит на меня, будто видит в первые, и всё же перелезает на соседнее сиденье.

— Вот и умница, — бормочу себе под нос.

Яна умудряется расслышать и скептически фыркает, но мне без разницы — она мне потом ещё спасибо скажет.

В нужном дворе тормозят одновременно три машины: наша с Яной, Егора и Андрея, который, скорее всего, чтобы сегодня быть рядом с моей сестрой, забил на свои областные соревнования. И сегодня я впервые не завидую белой завистью своей близняшке, потому что у меня тоже есть человек, которому на меня не наплевать.

Пока мы бредём к подъезду, меня пробирает нервная дрожь, но вместо того, чтобы вцепиться в Егора, я хватаюсь за руку Яны, которая добела стискивает мою ладонь в ответ. Кажется, ещё немного — и мои кости раскрошатся, словно хрусталь, под её натиском, но только так я чувствую себя лучше.

Перед нужной дверью парни пропускают нас вперёд, но мы с сестрой, словно застывшие статуи: не можем даже шевельнуть пальцами, чтобы дотянуться до звонка или постучать по лакированной поверхности. Яна приходит в себя первой; костяшки её пальцев правой руки — она левша, но её левая рука сжата в моей ладони — гулко соприкасаются с деревянной дверью. Мы вчетвером замираем и прислушиваемся к звукам по ту сторону; сначала слышна только тишина, но через пару секунд раздаются чьи-то шаги, и вот в двери проворачивается замок. Словно в замедленной съёмке я наблюдаю, как распахивается дверь, и предо мной предстаёт… Ну, это как если бы я посмотрела на Яну — абсолютно идентичная девушка. И всё-таки мои глаза пытались отыскать хоть какое-то отличие, отказываясь признавать, что всё это время нас было трое. Но нет, в ней не было ничего, чего не было бы у меня или у Яны — даже маленькая родинка у левого виска на своём месте.

Олеся стояла в домашних тёмно-синих шортах и безразмерном сером нечто, напоминающем футболку; её волосы завязаны в высокий хвост, а выражение лица говорило о том, что она как минимум в шоке. Хотя сложно было сказать, кто из нас был удивлён больше: она, я или Яна.

Казалось, что мы вполне себе можем говорить и без слов — просто достаточно посмотреть в глаза, чтобы понять, о чём думает каждая из нас.

Наконец, Олеся часто моргает и прокашливается.

— Зайдёте? — Ага, вот оно — хоть тембр голоса не тот! Хотя, у нас с Яной он ведь тоже не одинаковый… — Я так понимаю, это надолго…

Не могу сказать, с какой интонацией она это говорила: была ли она по-прежнему зла на нас за что-то, не была рада нас видеть или просто скрывала за безразличием свою боль и одиночество? Интересно, Василиса тоже здесь, или они живут отдельно друг от друга?

Мы прошли в светлую гостиную, которой явно не помешал бы ремонт, как, впрочем, и всей квартире; Олеся плюхнулась в кресло, жестом разрешив нам сесть на старенький диван, и опустила глаза в пол.

— Так, ладно, я уже совершенно не понимаю, что происходит, — подаёт голос Андрей, вырывая меня из раздумий. — Вы — трое близняшек, которые почему-то оказались разделены или что?

Хм, а мне казалось, что Яна ему всё по телефону объяснила…

— Что случилось с Василисой? — спрашиваю я.

Олеся фыркает.

— Тебе так сложно назвать её мамой?

— Нас воспитывали другие люди, если ты не забыла, — едко вставляет Яна, отчего Олеся кривится и отворачивается.

— Конечно, с глаз долой, из сердца вон, — копируя её тон, отвечает она.

— Не мы выбрали себе такую участь! — резонно замечаю. — Тебе не в чем нас обвинять!

— А как насчёт забрать меня к себе после смерти мамы?! — истерично взвизгивает Олеся.

Наши с Яной рты широко распахиваются от неожиданности: мы готовы были ко всему, но точно не к такому. Я надеялась поговорить с женщиной, которая дала нам жизнь, возможно, узнать что-то о своих корнях — в конце концов, мы были бы не первой семьёй, в которой несколько родителей.

— Она умерла? — тихо каркаю я.

Олеся окидывает меня недоверчивым взглядом, но, очевидно, искреннее удивление на наших лицах говорит красноречивее слов.

— Так вы не знали? — обескураженно спрашивает она.

— Что случилось? — вместо ответа спрашивает близняшка.

Глаза Олеси подозрительно блестят, когда она поворачивается к Яне.

— Мне было три; мама в то время работала на двух работах, чтобы мы могли свести концы с концами. Я часто оставалась под присмотром соседок, пока она работала. Если честно, я плохо помню то время — была слишком маленькой, но те старушки, что присматривали за мной, рассказали об этом, когда я вернулась на нашу старую квартиру после выхода из детского дома. По их словам, мать тянула меня, как могла, и никогда никому не жаловалась; правда, однажды сказала, что ей очень жаль, что она не в состоянии обеспечивать и двух других своих дочерей самостоятельно. — Олеся перевела дух, а я тем временем попыталась избавиться от мурашек, что заставляли волосы на затылке вставать дыбом. — Она часто брала меня куда-то с собой и пропадала на полдня; кто-то говорил, что у неё появилась третья работа, и ей приходилось брать меня с собой, а кто-то считал, что она просто просит на улице милостыню — с детьми ведь получают больше — но я не могла в это поверить.

— Она приводила тебя к нам, — тихо вставляет Яна. — Родители рассказали, что Василиса первые три года после нашего рождения очень часто приходила к нам и приводила тебя, чтобы мы хоть немного были вместе.

Олеся всхлипывает, и я подавляю в себе желание подскочить к ней и обнять, потому что она, скорее всего, к такому ещё не готова.

— Об этом я не знала, — качает она головой. — Некому было рассказать. В общем, в один из вечеров после работы мама вернулась домой не одна — один из её бывших ухажёров увязался за ней до самого дома. Что он ей предлагал — не знаю, но соседка сказала, что из нашей квартиры были слышны крики, и это наталкивает на мысль, что мама была не рада визитёру. Скандал закончился глухим ударом чего тяжёлого об пол и спешным исчезновением маминого ухажёра — никто точно не знает, что случилось; ходили слухи, что этот урод толкнул маму, она потеряла равновесие и ударилась головой об угол стола, когда падала, и от этого скончалась. Полиция увезла тело, а меня отдали в руки органам попечения, так как других родственников у нас с мамой не оказалось. Пятнадцать лет я провела в детском доме, потому что никто не хотел брать взрослого ребёнка — все предпочитали малышей, которые ещё толком сидеть не умеют. После я вернулась в квартиру мамы, которая после её смерти досталась мне, но жить там было невмоготу — всё напоминало о ней. Поэтому я продала её и купила поменьше и подальше — чтобы даже мимо двора того не проезжать. А через пару лет встретила вас двоих, — Олеся обвела взглядом нас с Яной, а мы с сестрой удивлённо переглянулись. — Вы проходили плановый медосмотр в той же больнице, где и я. Сначала я подумала, что у меня просто глюки, ведь не может же быть, чтобы я встретила двух своих клонов. А потом в голове что щёлкнуло — ведь соседка говорила про «ещё двух дочерей». И мне стало обидно: оказывается, всё это время у меня была семья, и всё же я большую часть жизни провела в заведении, больше похожем на тюрьму. Вы выглядели такими дружными, когда разговаривали между собой, и я почувствовала укол зависти. Да и одеты вы были лучше меня — в общем, ваш внешний вид буквально кричал о том, что я неудачница.

— Но отчего же ты не подошла к нам тогда? — всплеснула я руками, неосознанно повышая голос, и чьи-то сильные пальцы сжали мои плечи.

Егор.

Нажимает вместо меня на тормоз, как и обещал.

Олеся недоумённо посмотрела на меня, а после перевела взгляд в пол.

— Тогда не это пришло мне в голову; я думала, что вы знаете обо мне, но вам плевать на меня, иначе я бы не росла в приюте.

— Поэтому ты подставила её? — кивает Яна в мою сторону.

Лицо Олеси краснеет, когда она смотрит куда-то за мою спину.

В сторону Корсакова, я полагаю.

— Это вышло случайно, — качает она головой. — В тот вечер мы с моим парнем поссорились, и я не придумала ничего лучше, как пойти в клуб и утопить горе в стакане чего-нибудь покрепче. Там я встретила его, — она кивнула на Егора. — С тобой было приятно общаться; на мгновение я даже пожалела, что не встретила тебя раньше Сергея. Ты хотел развлечься, а в мою больную голову пришла «гениальная» идея отомстить парню, который изменял мне направо и налево. Вот только он будто следил за мной, и когда застукал нас в туалете, я солгала ему, сказав, что ты приставал ко мне. Я не могла сказать ему правду, потому что Сергей, помимо всего прочего, не брезговал поднять на меня руку, особенно когда не совсем трезв. В общем, утром он заставил меня написать заявление об изнасиловании — ему как раз были нужны деньги, потому что он проиграл крупную сумму в карты. Не умею я выбирать мужчин, одним словом. Я пыталась сопротивляться, но он пригрозил «заставить меня пожалеть», а я боялась его до смерти, поэтому сделала, как он сказал. И я прошу за это прощения.

— Но ведь ты назвалась Олей, — непонимающе нахмурился Егор, подавшись вперёд. — Когда я спросил в коридоре, как тебя зовут, ты представилась Олей Измайловой.

Олеся кивнула.

— Измайлова — это фамилия мамы, а Олей меня называют друзья — сокращённо от Олеси. Я уже привыкла к этому и всегда представляюсь Олей. Когда ты заявился ко мне несколько дней назад и стал спрашивать, знала ли я, что подставляю сестру, когда назвалась её именем, я поняла, что попала пальцем в небо, и что таким способом хоть немного сделаю больно тем, кому было на меня наплевать, потому и кивнула. Но повторюсь: тогда, четыре года назад, я сделала это не специально. А теперь, когда мне стало ясно, что вы ничего не знали обо мне, я прошу у вас троих прощение за то, что так всё вышло.

Если честно, после её последних слов мне стало глубоко плевать, как она отнесётся к тому, что я собиралась сделать; поэтому вскакиваю на ноги и накидываюсь на Олесю, повиснув на её шее и прижав к себе что было сил. Она на несколько секунд застывает, а потом несмело обнимает меня в ответ. Буквально тут же я слышу всхлип Яны, и вот её руки стискивают нас обеих, наверняка до побелевших костяшек. Просто не передать те ощущения наполненности, которые я испытала, будучи рядом одновременно с двумя своими близняшками. Это вроде как поставить на место давно потерянный пазл, отсутствие которого ты не замечал до тех пор, пока тебе не ткнули пальцем на пустующий квадратик.

Мы отлепляемся друг от друга, вдоволь наплакавшись и, кажется, дружно решив больше не рыдать, потому что поводов для слёз не осталось.

— А где сейчас твой Сергей? — вдруг спрашивает Яна, осматриваясь по сторонам. Олеся шмыгает носом и переводит взгляд на меня.

— Его посадили за кражу через месяц после того, как он заставил меня написать заявление на твоего парня. Правда, там было всё намного сложнее — хозяин квартиры, в которую он влез, неожиданно вернулся, они схватились, и в итоге Сергею приплюсовали ещё часть первую статьи сто девятой. А потом — не знаю, должно быть от страха — я написала на него заявление, сняла побои, и ему приписали ещё и часть первую статьи сто семнадцатой. В общем, на свободу он выйдет ещё только через два года, но я надеюсь, что к тому времени в его голове хоть что-то станет на место, и он не будет меня искать.

Мы с Яной переглянулись, и у нас обеих на лице отразилась одна и та же эмоция.

— Вряд ли у него что-то щёлкнет, — говорю с сомнением. — Такие, как он, не меняются.

— Это в любом случае ничего не значит, — улыбается Олеся. — Меня есть, кому защитить.

Она кивает в сторону старенькой «стенки», на которой я только сейчас замечаю фотографию — Олеся в объятиях улыбчивого голубоглазого блондина, который смотрит исключительно на неё. И судя по тому, что по габаритам он не уступал моему Егору, Олеся не преувеличила. Выдыхаю, но всё-таки считаю нужным озвучить идею, которая пришла в мою голову буквально секунду назад.

— А может, ты лучше к нам переедешь?

Вместе с Олесей от неожиданности застывает и Яна, но потом на её лице застывает выражение «И почему я сама об этом не подумала?», и она переводит вопросительный взгляд на нашу общую близняшку.

— Спасибо, конечно, но я не думаю, что это будет удобно, — качает она головой. — К тому же, я, скорее всего, перееду к Димке, так что…

Олеся имеет в виду своего парня, а в моей голове так некстати всплывает образ совершенно другого человека с похожим именем. Отчего-то мне стало невыносимо жалко Демьяна, хотя у меня нет права его жалеть — он ведь не маленький беззащитный мальчик.

Оставалось только надеяться, что он попадёт в хорошие руки…

Домой мы с Яной вернулись только под вечер, и не одни, а в компании Олеси, которую стоило больших трудов уговорить приехать к нам и познакомиться с нашими родителями. Когда мы переступили порог родного дома, и на звук наших голосов в коридоре показались мама с папой, на их лицах застыло примерно то же самое выражение, которое было у меня в первые секунды после того, как Олеся распахнула перед нами дверь. Поначалу всем было как-то неловко; мы несколько минут молча сидели в гостиной, собираясь каждый с мыслями, пока Яна не начала рассказывать, почему Василиса так резко пропала с радаров. На мать было жалко смотреть — так плохо она не выглядела даже тогда, когда меня подкосила кишечная инфекция; она, подобно нам с сестрой, кинулась обнимать Олесю и долго убеждала её в том, что она вовсе не одинока, и они в любое время примут её с распростёртыми объятиями.

После последних — честное слово последних! — выплаканных слёз, мы втроём с сёстрами закрылись в моей комнате и несколько часов болтали обо всём на свете — даже поделились с Олесей своими странными снами. Олеся в свою очередь призналась, что тоже видела подобные сны — самым ярким был тот самый, когда я лежала в больнице. Разница была лишь в том, что в тот момент она догадывалась, кого видит в своих снах.

Отпускать её не хотелось, но Олеся сказала, что ради новых связей не собирается бросать старые, поэтому позвонила Диме, который приехал за ней буквально через десять минут. Мы с Яной проводили сестру, и близняшка сразу ушла к себе — восстанавливать силы в спасительном сне; я же прилипла лбом к стеклу, провожая в свете фонарей фигуру Олеси, которая скрылась в полутёмном салоне какого-то внедорожника, помахав мне на прощание рукой.

Знакомую машину я заметила только после того, как внедорожник Димки скрылся с глаз за поворотом. Нахмурившись, нащупываю в заднем кармане телефон и набираю выученный наизусть номер.

Трубку снимают после девятого гудка.

— Алло? — слышу в ответ полусонный голос Егора.

Мой рот удивлённо распахивается: он что, спит в машине под моими окнами?!

— Корсаков, ты совсем обалдел??? — яростно прикрикиваю в трубку и прикрываю рот ладонью. — Почему ты не поехал домой?!

Слышу какую-то возню, прежде чем он снова подаёт голос.

— Да блин, я собирался, но чё-то вырубает жесть, не хотел рисковать — вдруг утухну по дороге…

Вдоль позвоночника ползёт табун леденящих душу мурашек, стоит мне только представить, что Егор действительно мог заснуть за рулём…

На цыпочках выхожу в коридор, прислушиваясь к звукам в квартире, но слышу только тишину; на всякий случай заглядываю в комнату сестры, а потом к родителям, но все действительно спят мёртвым сном. Поэтому возвращаюсь на кухню и…

— Поднимайся, — тихо говорю этому балбесу, вновь приникнув к окну.

Егор вздыхает.

— У тебя будут проблемы.

— Это у тебя будут проблемы, если ты не перестанешь валять дурака и не притащишь сюда свою задницу! — чуть повышаю голос и на всякий случай кладу трубку, чтобы у него не было возможности переубедить меня.

С замиранием сердца наблюдаю за его машиной. Проходит десять секунд или целая вечность — не знаю — но наконец дверь со стороны водителя открывается, и я вижу Корсакова, который на несколько секунд приваливается к левому крылу своего «BMW». Когда его фигура скрывается в моём подъезде, я тихо приоткрываю входную дверь — совсем чуть-чуть, чтобы никто из домашних не услышал звук приближающегося лифта.

От уставшего вида Егора мне становится не по себе; я хватаю его за руку и быстренько втаскиваю в квартиру. Жду, пока он избавится от верхней одежды и обуви, и тихо веду в свою спальню — благо расстояние между комнатами достаточно большое, чтобы случайно кого-то не разбудить.

Подталкиваю его в сторону кровати, попутно стаскивая с него свитер — у нас ужасно жарят батареи; оставшись в футболке и джинсах, парень падает на самый край и, приняв удобное положение, затихает. С минуту я смотрю, как поднимается и опускается его грудь в такт дыханию, и отчего-то улыбаюсь. После выключаю верхний свет, оставив гореть лампу на прикроватной тумбе, и выскальзываю в ванную, где наскоро принимаю душ и переодеваюсь в пижамные шорты и футболку. Так же тихо возвращаюсь в комнату, ещё раз зачем-то проверив родителей и сестру, и чувствуя себя при этом преступницей.

Егор спит в том же положении, в котором я его оставила; осторожно заползаю на кровать и устраиваюсь рядом, но спать не ложусь. Вместо этого, пользуясь моментом, без зазрения совести рассматриваю его лицо, запоминая каждую чёрточку, как будто даже мелкие морщинки в уголках его глаз имеют большое значение.

Правда, через пару минут я всё же начинаю чувствовать себя неловко, поэтому поворачиваюсь к парню спиной, улёгшись на левый бок. Но заснуть всё равно не получается — не сейчас, когда каждая клеточка тела тянется к тому, кто находится всего в паре сантиметров от меня. Я чувствую Егора даже кончиками волос настолько остро, будто вместо нервов у меня — высоковольтные провода, подключённые к электросети.

Пока я занята такими размышлениями, позади слышится возня, и я на всякий случай закрываю глаза; до тех пор, пока не чувствую на своём бедре тяжёлую руку, настырно ползущую выше.

— Я думала, ты спишь, — тихим шёпотом обозначаю своё удивление.

Егор фыркает и прижимается грудью к моей спине.

— На это и был расчёт.

Дыхание спирает, когда его горячая ладонь добирается до моей талии, задирая футболку, а я даже не могу пошевелиться — от неожиданности и от того, что мне безумно нравилось то, что он делал. Пока одна его рука покоится на моём животе, вторая осторожно убирает волосы, закрывающие Корсакову доступ к моей шее, которую тут же обжигают его губы. Утыкаюсь лицом в подушку, чтобы случайно сорвавшийся стон не поднял на уши весь дом. Правда, продолжается это недолго, потому что Егор разворачивает меня к себе лицом.

— Ты выглядел довольно уставшим, когда пришёл, — невнятно бормочу, наблюдая за тем, как темнеют его песочные глаза до цвета густой патоки.

— Разве я могу спокойно спать, когда ты так близко?

Он сидел передо мной, рассматривая каждый доступный взору сантиметр моей кожи, будто собирался рисовать портрет… ну или съесть меня. Заползаю к нему на колени, одновременно подцепив края его футболки, которую стягиваю с него, и позволяю то же самое проделать с собой — он и так уже меня видел. Обнимаю за плечи, чувствуя его руки на своей спине, и совершенно теряю способность дышать, когда мы соприкасаемся — кожа к коже, без помех. Дыхание Егора наоборот учащается, и я чувствую, как моё сердцебиение вновь подстраивается под его, набирая обороты. Успеваю услышать, как у нас двоих что-то щёлкает, перед тем, как он набрасывается на мои губы в сводящем с ума поцелуе. Он больше не растягивает удовольствие и не старается быть нежным — только первобытная страсть, растекающаяся по венам, лишающая рассудка, толкающая нас друг к другу словно магниты. Губы начинают гореть, лёгкие полыхают от нехватки кислорода, а мы всё никак не можем оторваться друг от друга. Только после того, как Корсаков теряет терпение и опрокидывает меня на спину, прижимая собой к кровати, я получаю короткую передышку, пока его губы переключаются на мою шею, а руки — на всё остальное.

Нам обоим было плевать, что буквально в пяти шагах от нас спят мои родители и Яна; что завтра на учёбу, а мы спали от силы восемь часов за последние двое суток. Не могу думать ни о чём другом, пока он рядом, а впереди целая ночь, за которую можно сказать «Я люблю тебя» тысячей разных способов.

Лишь бы таких ночей было больше.

Неделю спустя…

Жизнь постепенно начала нормализовываться и вошла в привычное русло: учёба, работа, дом, Егор, сёстры, и не всегда — в этом порядке. В основном из-за того, что иногда я оставалась на ночь у Корсакова, потому что этот собственник не желал отпускать меня домой. Два дня назад я заснула в его машине, пока он вёз меня домой, а проснулась почему-то в его постели в доме его родителей. Их лица при этом надо было видеть — полагаю, никто из этой пятёрки раньше в дом девушек не водил, потому что на меня смотрели, как на музейный экспонат. Правда, после Егор самым искренним голосом сказал им, что любит меня, и от его тона за секунду растаял бы даже айсберг, не то что его родители.

Правда, в последнее время он стал слегка… замкнутым, что ли: начались какие-то тайные звонки, неотложные дела и внезапные отъезды; со стороны казалось, что он мне изменяет, но я в это не верила, потому что зачем бы он так долго добивался меня? Но это его непонятное поведение выбивало меня из колеи — особенно после того, как я стала замечать на его лице предвкушающую улыбку.

Что этот хитрец задумал?

В один из тех дней, когда Егор лично отвозил меня в универ, я медленно шагала по коридору, выискивая в толпе студентов родное лицо, которое словно испарилось. И только на улице поняла, насколько это бесполезная затея, потому что пустовало даже его место на парковке. Я растерянно смотрела на пустое пространство между Ауди Кирилла и Мерседесом Кости и пыталась понять, что происходит с любимым — ведь как-то его странное поведение должно объясняться. Вытащив телефон, набрала знакомый номер, но ответом мне были лишь протяжные унылые гудки. Это было, мягко говоря, неприятно; складывалось впечатление, что Егора ко мне тянуло лишь до тех пор, пока я давала ему от ворот поворот. А теперь же, получив полный карт-бланш на отношения со мной, его интерес плавно сошёл на «нет». Даже по вечерам, когда он забирал меня к себе, я не чувствовала интереса с его стороны; он будто закрылся от меня. В голову закралась мысль, что вся эта любовь была для показухи, в то время как он на самом деле лишь наказывал меня за что-то, но я всеми силами гнала эту мысль прочь.

Сделав ещё одну безуспешную попытку дозвониться до Егора, рассерженно отключаю телефон и швыряю его на самое дно сумки. Со злостью пиная носком ботинка грязь, топаю на остановку, потому что кое-кто, уезжая без предупреждения с территории университета, забыл, что мне не на чем добираться до работы. И так опустившееся ниже плинтуса настроение добили хамливые старушки общественного транспорта, от которых я отвыкла за четыре года вождения собственной машины.

Подходя к управлению, по привычке поднимаю глаза на кабинет Демьяна и замечаю в окне его маячившую фигуру. Впервые в жизни настолько наглею и поднимаюсь к нему сама, без предварительного предупреждения и его инициативы — не знаю, почему. Стрельцов «пускает» меня в коридор, и я без стука залетаю в его кабинет; Демьян стоит лицом ко мне, опершись бёдрами о подоконник, а напротив него, спиной ко мне, практически копируя его позу, стоял парень. Стоило ему повернуться, как я тут же сморгнула — будто посмотрела на внезапно помолодевшего Демьяна.

— Простите, я помешала? — испуганно попятившись, спрашиваю у обоих.

Пока я медленно пячусь к двери, парень заинтересованно меня рассматривает, хмыкает и поворачивается к Стрельцову.

— Твоя подружка? — весело интересуется он, и у меня падает челюсть.

Подружка?

Демьян мрачнеет, и его лицо будто застилает гигантская грозовая туча.

— Где твоё уважение, Марк? — грозно сдвигает брови. — Мне казалось, что я правильно тебя воспитывал…

Парень снова хмыкает.

— Да расслабься, па, я пошутил. — Он снова поворачивается ко мне и подмигивает, заставляя мою челюсть опуститься ещё ниже. — Увидимся, красотка.

Провожаю его растерянным взглядом, пока в голове кое-что не щёлкает.

Отец?

Перевожу обескураженный взгляд на Демьяна.

— Не знала, что у тебя есть сын…

Читай на Книгоед.нет

Утверждение звучит с намёком на упрёк, но в этом виноват исключительно Егор: как он мог забыть обо мне?

— Ты не спрашивала, есть ли у меня дети, а удобного случая рассказать тебе о Марке как-то не представилось. — Он устало потёр переносицу, будто двадцать четыре часа отпахал у монитора компьютера, и чуть двинулся в мою сторону. — Ты что-то хотела сказать мне?

Сосредотачиваю внимание на Демьяне и с ужасом осознаю, что не могу контролировать поток жалости к нему, который сейчас бурлил внутри. Передо мной стоял взрослый самодостаточный мужчина, который в этой жизни добился всего того, чего хотел — ну или, по крайней мере, большую часть; из рассказов папы знаю, что он построил дом; увидев Марка, поняла, что и сына он тоже вырастил. Не сомневаюсь, что и дерево он посадил, и скорее всего не одно, и всё же на его лице лежала тёмная печать горечи, потому что рядом не было женщины, которая разделила бы с ним всё то, через что он прошёл, а Демьян наверняка повидал немало. Мне хотелось его как-то утешить или чем-то помочь, вот только я понятия не имела, как это сделать; единственное, что пришло в голову — это подойти и обнять.

Что я и сделала, добавив к этому ещё и поцелуй в щёку — вполне целомудренно, по-дружески, и в то же время доверительно-интимно, но без пошлости. Именно та комбинация, которая должна была ему показать, что он важен мне как любой из членов моей семьи.

Он ведь уже большой мальчик, должен верно истолковать моё поведение.

И Демьян не обманывает мои ожидания: вздыхает и прижимает меня к себе, по-отечески чмокнув в макушку.

— Очень жаль, что мы не встретились на месяц раньше, — смеётся он. — Скорее всего, сейчас ты бы уже перевозила свои вещи ко мне и готовилась к свадьбе.

С нервным смешком и испытывая неловкость, отстраняюсь от Стрельцова, краснея до корней волос, и сцепляю руки в замок за спиной, чтобы не дай Бог не отчебучить чего-нибудь ещё.

— Увы, я уже перевожу свои вещи к другому, — отшучиваюсь, безбожно обманывая, потому что где-то очень глубоко внутри какая-то туманная часть меня тоже искренне жалеет, что не встретила Демьяна немного раньше. — Но я буду искренне надеяться, что тебе попадётся хорошая девушка, с которой ты сможешь создать семью.

— Спасибо, — от души благодарит он.

Скрываюсь из его кабинета раньше, чем он сам предложит это сделать, потому что и так уже задержалась дольше положенного, и Валерий Борисович меня за это по голове не погладит.

В моём отделе сегодня царит небывалое оживление — будто с завтрашнего дня отменяют принятие в гражданство, не иначе, раз столько народу пришло. У меня с трудом получилось протиснуться через весь этот разнонациональный кошмар, который, принимая меня за нахалку, пытающуюся пролезть без очереди, разразился возмущённым шипением.

Весь вечер я старательно отвечала на запросы из СИЗО и исправительных колоний и печатала проверки на дела, радуясь тому, что могу отвлечься от невесёлых размышлений, но стоило рабочему дню подойти к концу, как печаль снова начала грызть мою душу. Включать телефон и тем паче звонить Егору мне не хотелось, да и выяснять отношения, не видя его лица — та ещё перспектива, так что я просто выхожу на свежий воздух и пытаюсь привести голову в порядок. На остановке торможу, пытаясь вспомнить, на чём доехать до дома, и замечаю красавицу Хёндай; на корню пресекаю завистливую мысль о том, что кому-то повезёт ехать в комфортабельном тёплом салоне, не толкаясь и не боясь за оттоптанные ноги. И пока я об этом думаю, в машине с двух сторон открываются двери, выпуская из нутра… Лёшу и Костю. Торможу всего мгновение, но этого хватает, чтобы речевой аппарат переклинило намертво: зачем они здесь? Просто мимо проезжали, или с Егором что-то…

— В чём дело? — с беспокойством спрашиваю подошедшего первым Костю.

Они с Лёшей лукаво переглядываются, и на их лицах расцветают предвкушающие ухмылки.

— Вообще-то, нам нужна твоя помощь.

Непроизвольно делаю пару шагов назад, на что парни, не сговариваясь, закатывают глаза: они, конечно, друзья Корсакова, но я совершенно их не знаю. Мало ли куда они собираются меня увезти!

— Эээ… какая ещё помощь?

— Ну, точнее, не нам, а Ёжику, — поправляет друга Лёша.

— Ежику? — хмурюсь я. Не знала, что у Егора есть кличка… — С Егором что-то случилось?

— Да, — кивает Костя, но видимо тушуется от паники, проснувшейся на моём лице, поэтому поправляется: — Нет. Не совсем. Но тебе придётся поехать с нами.

— Мы не кусаемся, — улыбается Лёша во всю свою волчью пасть. — Сильно.

Нервно сглатываю, колеблясь: вдруг с Егором правда что-то случилось, а я тут топчусь на месте от нерешительности…

— Хорошо, — киваю наконец. — Куда мы едем?

Парни подводят меня к машине Лёши — судя по тому, что тот по-хозяйски потянулся к водительской дверце — и Костя гостеприимно распахивает передо мной заднюю дверь.

— Мы не можем тебе сказать, а то твой благоверный нас четвертует, — качает головой Костя.

— Точнее, открутит нам яйца, прогонит через мясорубку и заставит нас их сожрать — если процитировать Корсакова дословно, — фыркает Лёша.

Почему-то от этой фразы мне становится легче — не то из-за шутливого тона Лёши, не то от того, что Егору всё же не наплевать на меня.

Машина петляет по городу минут пятнадцать, пока я пытаюсь сориентироваться в пространстве и понять, куда мы движемся; но мы по-прежнему остаёмся в пределах центра, так что поводов для паники у меня нет. Да и парни не переглядывались со злорадными усмешками, чтобы у меня были причины подозревать их в маниакальности. Вот наконец мы повернули в один из благоустроенных дворов, и автомобиль замер у одного из подъездов пятнадцатиэтажки в причудливой форме змейки; парни выходят наружу, а Костя, галантно открыв дверь с моей стороны, даже руку подал.

Мы втроём на лифте поднимаемся на последний этаж — интересно, зачем? — но мальчики не останавливаются, продолжив подъём по лестнице, ведущей на крышу.

— Что за ерунда? — не сдерживаюсь. — Я туда не полезу!

Костя фыркает.

— Придурку своему спасибо скажи — хватило же мозгов!

Недовольно вздыхаю и всё же лезу за ними следом, напомнив себе не забыть надавать Корсакову по шапке, когда увижу его.

Правда, вся моя напускная бравада тут же рассеивается, стоит мне увидеть кучу расставленных по всей крыше маленьких свечей и разбросанных лепестков роз — точь-в-точь как в фильмах. Сначала я даже глазам своим не поверила — может, это у меня галлюцинации из-за… не знаю… нехватки внимания, например? Но когда передо мной появляется Егор, который буквально светится от предвкушения, забываю обо всём на свете.

— Короче так, Корсаков, — подаёт голос Лёша. — Я тут не работаю в ведьминой службе доставки; чёрт, я даже феей не подрабатываю — как видишь, розовой в блёстках пачки, белых крылышек и волшебной палочки у меня нет. Так что будешь мне должен.

При этом с его лица не сходит насмешливая ухмылка, которая с головой выдаёт его мысли — его невероятно забавляет происходящее.

— Я очень благодарен вам, парни, — со всей серьёзностью кивает головой Егор. — Но о долге не может быть и речи: я и так в любой ситуации готов помочь, вы же знаете.

Парни кивают, хлопают его по плечу и скрываются из вида; я же, обведя обстановку ещё раз глазами, останавливаю взгляд на лице любимого.

— Что происходит?

Егор улыбается и подходит ближе; его руки надёжно прижимают меня к себе, и их хозяин дарит мне один из тех поцелуев, от которых хочется растаять, как мороженое в жаркий летний полдень.

— Я тут подумал… — начинает он. — Мы с тобой два взрослых человека, и всё же наши встречи зависят от обстоятельств, которые мне совершенно не нравятся. Я хочу, чтобы каждую свою свободную секунду ты была рядом со мной. — Он тянется рукой в карман пальто и выуживает оттуда… небольшую связку ключей. — Я купил квартиру. И хочу, чтобы мы оба туда переехали как можно скорее.

В моей голове внезапно всё становится на свои места: и все эти странные звонки, и его внезапные исчезновения, и даже эти перебои в его настроении… Оказывается, всё это даже отдалённо не было связано с потерей интереса ко мне.

Несколько секунд я просто пялюсь на ключи, которые слабо поблёскивают в лунном свете и отблеске пламени свечей, и представляю, как буду каждый день просыпаться рядом с человеком, которого люблю всем сердцем и душой. При этом стараюсь подавить улыбку, которая возникает при мысли, что я не так уж и соврала Демьяну про свой переезд. И вместо ответа тянусь одновременно к связке и к губам Егора — поцелуй скажет ему не меньше, чем если бы я действительно ответила.

Отрываемся друг от друга, когда от нехватки кислорода лёгкие начинают гореть. С замиранием сердца наблюдаю тайфун в его песочных глазах и понимаю, что у Демьяна против Егора никогда не было никаких шансов — Корсаков моя любовь на веки вечные.

И мне кажется, он должен об этом знать…

— Люблю тебя, Ёжик, — улыбаюсь ему, теребя ворох волос на его макушке.

Парень ухмыляется.

— И я люблю тебя, солнышко.

Жизнь продолжается.