36

Нерешительно беру в руки небольшой пакетик и высыпаю содержимое на кровать.

Два кольца. Серьги. Браслет.

Все ценности, которые мне вернули в морге вместе с мешком пропахшей гарью женской одежды.

Всё, что мне позволили унести из этого дома скорби.

Всё, что осталось от гражданки Акмановой Л. Л., 2000 г.р.

Словно со стороны наблюдаю за своими резкими, угловатыми движениями: встать, дойти до тумбы с её стороны кровати, нацепить кольца на золотой изогнутый хвост статуэтки в виде кошки, открыть выдвижной ящик, забросить серёжки в маленькую шкатулку, а браслет — в бархатный мешочек.

И снять наконец собственное обручальное кольцо.

Но на последнем пункте снова терплю поражение, возвращаясь назад в своё тело.

Прокручиваю золотой глянец вокруг безымянного пальца и не могу заставить себя сделать это.

Невозможно найти в себе силы и пережить такую трагедию за каких-то два дня.

Весь дом наполнен людьми. Внизу звенит гомон, но стоит мне спуститься, как воцаряется тишина. Никто не решается заговорить со мной.

— Пора, — хмуро кидаю я матери и первым выхожу из дома.

На улице вдыхаю на полные лёгкие влажную прохладу. В небе низко висят пухлые тёмные тучи. Пасмурно и сыро. Мелкий дождь идёт с вечера того злосчастного дня. Не затихая ни на одно долбанное мгновение.

Возможно, думаю я, если бы он пошёл ещё днём, всё сложилось бы иначе.

Возможно, думаю я, если бы у Лукерьи случилась мигрень, она была бы сейчас здесь.

Со мной.

Но у чёртовой судьбы не бывает сослагательного наклонения.

У церкви стоит много машин. В основном, с мигалками. Грёбаная похоронная процессия стекается в ажурные ворота из выкрашенного серебрянкой металла, куда мне совсем не хочется заходить.

Но когда подъезжает машина ритуальных услуг, я вынужден покинуть салон и войти в церковь.

Мои руки дрожат, и я прячу их в карманах брюк. До тех пор, пока не приходит время взять церковную свечку.

Я смотрю куда угодно, только не в белый с позолотой гроб, утопающий в цветах.

Мне по горло хватило одного раза.

Там, в морге.

Когда санитар коротко откинул простынь и я очнулся от своего анабиоза.

Когда вся моя жизнь померкла перед осознанием того простого факта, что я виноват.

Если бы я не был таким кретином, тело молодой женщины, носившей мою фамилию, никогда не оказалось бы в тусклом холодном свету полуподвального помещения. Никогда не лежало бы на хромированной полке холодильника под белой простынёй, изрезанное и заштопанное грубыми стежками.

Если бы я оставил её в клинике, поступил так, как должен был, я не потерял бы её.

И она продолжала бы жить. Смеяться. Грустить над страницами книг. Печь пироги. Сидеть, свернувшись калачиком у моей груди, за просмотром очередного сериала.

Любить меня.

Но я не смог уберечь её.

Перед глазами всё плывёт от сладковатого аромата плавленного воска. Пламя свечей вокруг размыто мельтешит. Под заунывные молитвы священника я всё-таки заставляю себя посмотреть сначала на присутствующих здесь людей, стоящих полукругом напротив меня, а потом — мой взгляд скользит по цветам.

Белые лилии. Белые розы. Белые эустомы.

Цвет чистоты и невинности.

Белое дерево с позолотой.

Белый атлас обивки.

Светлое кружевное платье, которое выбрала для неё Евангелина.

Руки, сцепленные замком на животе, удерживающие иконку.

Светлые волосы, уложенные крупными локонами по плечам.

Призрачный намёк на улыбку. Губы, покрытые нежно-розовой помадой.

Нарисованный гримёром похоронного бюро румянец на щеках. Неестественный. Пугающий. Отталкивающий.

Навсегда сомкнутые веки.

Пустая, безжизненная оболочка моей любимой женщины.

В смерти которой виноват только я.

И снова со стороны я смотрю на происходящее, когда приходит время прощаться.

Я малодушно стою в стороне и пропускаю всех вперёд. Лишь в самом конце, когда основная масса немногочисленной публики устремляется к выходу, я нетвёрдой поступью подхожу к гробу.

Провожу кончиками пальцев по её лицу, не сдерживая слёзы.

Наклоняюсь над ней.

— Прости меня, маленькая. Я не сдержал обещание. Не смог защитить тебя. Я так виноват перед тобой! Я всегда буду любить тебя, Луковка. Никогда не смогу забыть. И я найду каждого, кто причастен к этому.

Я любуюсь ею сквозь слёзы. В последний раз целую в губы. И заставляю себя отпрянуть.

Больше я не отвожу взгляда. До последнего смотрю на её лицо, пока гроб не накрывают крышкой.

Продолжаю смотреть, даже когда вкручивают последний винт.

Дорога до вырытой на кладбище могилы мне не запоминается. Проходит мимо моего сознания. Словно я телепортировался из церкви сразу сюда.

Всё происходит быстро. Гроб аккуратно опускается на глубину двух метров, и я бросаю пригоршню земли.

На руках подношу Еву, потому что для её коляски здесь слишком мало места. Племянница трясётся в моих объятиях, и я ободряюще улыбаюсь ей.

— Мы справимся, — тихо говорю ей. — Однажды мы справимся.

И она заходится в рыданиях.

Когда свежий холмик земли тонет в цветах, а вокруг креста установлены венки, мать созывает всех ехать на поминальный обед. А я остаюсь ещё ненадолго.

Один.

Колени, дрогнув, подгибаются, и я опускаюсь на землю.

Тщательно возведённые барьеры рушатся, и я оплакиваю её.

Она молчаливо взирает на меня с фотографии. Счастливая, молодая, ещё три дня назад поцеловавшая меня на прощание. Как оказалось, в последний раз.

А теперь лежит в сырой земле.

И ничего не исправить.

Я ничего не смогу исправить.

Никогда.

Но я найду тех, кто убил мою жену.

Найду каждого.

И уничтожу.