Глава 34
Софья.
Арзамасов приносит в палату не только новости… Тревога, волнение, ощущение неотвратимой опасности – чувства захлёстывают меня как ледяная волна. Сухо прощаюсь с Толей, сделав вид, что судьба Вани мне безразлична. Малыш засыпает на моей груди. Сжимает пухлые ручонки под щекой и посасывает пустышку. Перекладываю мальчишку в люльку и разворачиваю пакеты, принесённые Толей. Жадно ем домашний бульон и вареную картошку с укропом, мысленно нахваливая умения Арзамасова готовить. Мою контейнеры в крошечной угловой раковине, украдкой поглядывая на Ваню – он спокойно спит, шевеля во сне губками… Разворачиваю большой бумажный пакет, в котором Толя принёс еду, и замираю… На дне красуется глянцевый журнал с фотографией семейства Барсовых на обложке. Откладываю контейнеры в сторону и опасливо, словно спящего хищника, поднимаю журнал.
«Семья – это фундамент государства», – утверждает депутат областной Думы, заместитель председателя Думы Марк Юрьевич Барсов…
«О семье, любви и скором пополнении в семействе чиновника читайте репортаж на странице пятнадцать», – сообщает корреспондент.
Медленно оседаю на больничную койку и раскрываю злосчастную пятнадцатую страницу… Обоняния касается запах свежей типографской краски, а рот вмиг заполняется горечью… Зачем я открыла эту чёртову статью? Чтобы ранить себя ещё больше? Провернуть в чуть прикрытой струпьями болячке острым гвоздем воспоминаний? Напомнить себе, как это… когда болит? Вот Лена улыбается, позируя фотографу… Вот она гладит живот и обнимает мужа… А вот и Марк собственной персоной – холёный, красивый молодой мужчина, чей вкус поцелуев я успела узнать… Мне бы закрыть глянцевые странички и перестать разглядывать красавицу Лену, но я поддаюсь острому, как ледяной осколок любопытству… Впиваюсь взглядом в ее глаза с хищным прищуром, покатые плечи и высокую грудь, бесконечные ноги с коротком платье… А потом перевожу взор на Марка… Как же больно – мне словно клеймо ставят на сердце… без наркоза…
Ваня закашливается, а потом заходится криком. Бросаю проклятый журнал в мусорное ведро и хватаю ребёнка на руки.
– Не плачь, Ванечка. Все будет хорошо, малыш. Ты выздоровеешь, тебя усыновят прекрасные люди. Они будут тебя воспитывать, заботиться о тебе, любить… – тараторю, поглаживая малыша по спине.
Ванечка поднимает головку и удивлённо на меня смотрит. Сирота… Одинокая душа, такая же, как я… Мы так похожи… С мамой отношения у меня не сложились, отца я видела в последний раз десять лет назад… Сирота и есть…
Сажусь на кровать, косясь на красочный журнал в мусорке. Вкладываю в ладошку Вани погремушку и звоню Арзамасову:
– Толь, ответь мне на один вопрос? Зачем?
На том конце провода слышатся шорохи и неуверенное покряхтывание. Перед глазами мгновенно всплывает картинка: Арзамасов трёт лоб и переносицу, зажмуривается и понуро опускает голову… Мнётся и ёрзает на месте, пытаясь подобрать слова… Как можно объяснить подобный поступок?
– Извини, что так… Я хирург и привык рубить сплеча.
– Тебе меня совсем не жалко, Толь? Известия о Павле, Вике… Потом Ваня. Ты знаешь, как мне сейчас тяжело, однако все равно принёс чертов журнал? Зачем?
– Что ты открыла глаза, Соня. И перестала фантазировать.
– Какое тебе дело до моих фантазий? Это моя личная жизнь, ясно? Мои переживания, оглушающая боль тоже моя! И я… не просила исцелять меня от любви.
– Ага, значит, у вас все так далеко зашло? – цокает Толя. – Ты влюбилась, Сонька! А я-то думал…
– Да, влюбилась. И что? Скажешь, не имею права?
Ванюшка хмурится и машет зажатой в кулачке погремушкой, будто в такт моим гневным излияниям.
– Имеешь, но… Он непорядочный… хлыщ, как ты не понимаешь? Таких нельзя любить! Ты посмотрела статью? Они ждут ребёнка с женой. Так что… Выходи за меня, и давай усыновлять Ваню!
Ну как с ним можно разговаривать? Поступки Арзамасова напоминают гаденькие манипуляции, к коим прибегают испуганные жены. Или любовницы, подкладывающие свои трусики в карманы пиджака гулящего мужа… К слову, даже Вика так не поступала…
– Толь, я смогу усыновить Ваню и без замужества. Закон не запрещает этого и не ограничивает меня в правах. Вопрос в том, что я… не готова…
– Ну так не мучай пацана, отнеси в дом малютки, – сухо произносит он. В голосе Толя отчетливо звучат ноты раздражения или досады… Между нами повисает вязкое и липкое как мёд молчание… Неловкость и напряжение, сопровождаемые моим частым взволнованным дыханием…
– Пока, Толь, – бурчу в динамик и сбрасываю звонок. Не хочу разговаривать с интриганом и манипулятором. Никого не хочу!
Сообщаю папе Паше о здоровье Ванечки и отвлекаюсь от житейских проблем заботой о нем. Мы успеваем съездить на рентген, сделать ингаляцию и принять назначенные лекарства. Вот и все на сегодня – Ваню ждёт одна процедура вечером, а няню Соню – стариковский дневной сон… Однако моим радужным фантазиям не суждено сбыться – возле палаты нас встречает кучка визитеров… Ступаю по широкому светлому коридору, прижимая ребёнка к груди и удивляюсь странному, затопившему меня чувству – желанию защищать… Рвать до костей, бороться, бежать. Мной овладевают животные, первобытные инстинкты…
– Здравствуйте, вы ко мне? – произношу нарочито спокойно.
– Здрасте, к вам. Мы из органов опеки, – произносит полная низенькая женщина лет пятидесяти. – А это следователь из следственного комитета. По делу об убийстве… матери это мальчика, – почти всхлипывает она, всплескивая ладошкой в сторону молодого усатого мужчины с кожей, покрытий оспинами.
– Я Гударенко Александр, – виновато произносит следователь. – Это стажёр Аксененко. Сутулый парень в клетчатой рубашке равнодушно кивает.
– Проходите в палату, – предлагаю я. – В чем, собственно, дело?
– Мы пришли забрать маленького, – тоном доброй феи произносит женщина, не удосужившаяся представиться. – По закону вы не имеете права находиться здесь и… заботиться об этом мальчике. Для этого есть компетентные органы, – она гордо вскидывает бровь.
– Ну-ну, – бросаю я, набирая в грудь побольше воздуха. Моя тирада им не понравится…
Глава 35.
Софья.
– Я правильно понимаю: вы пришли забрать больного мальчика и переместить его под наблюдение медсестры?
Видит бог, я прикладываю недюжинное усилие, чтобы сохранить спокойствие. Глажу мальчика по спине, то и дело замечая плотоядный взгляд на него милой работницы органов опеки.
– Да, Софья Васильевна, вы правильно поняли, – елейно улыбается она.
– А теперь вы меня послушайте, милая дамочка, – от ее спокойствия я окончательно слетаю с катушек. – Мальчика я вам не отдам. Так и запишите, – киваю ошарашенному следователю Гударенко. – К вашему сведению, я врач…
– Я знаю, Софья Васильевна, я… – дамочка выставляет руки вперёд.
– Не перебивайте меня, – почти рычу, отступая от них на шаг назад. – Как врач я запрещаю приближаться к Ване до его выздоровления. С моими словами согласится и лечащий врач мальчика. У ребёнка обструктивный бронхит и острая респираторная вирусная инфекция. Вы хотите довести его до дыхательной недостаточности? Пневмонии?
– А с чего вы взяли, что о мальчике не будут заботиться? – пискляво тянет женщина.
– Я знаю, что такое детский дом. И не надо меня убеждать в обратном. На врачебной практике я насмотрелась на кричащих малышей. Детей много, а дежурная медсестра одна. Детей никто не берет на руки, к ним прикасаются, чтобы покормить или… сменить подгузник.
– А что вы хотели, лапочка? – все так же спокойно протягивает дамочка. – Детский дом не санаторий. Или вы хотите оставить малыша себе?
Надеюсь, сарказм, звучащий в ее голосе, мне только кажется…
– А это… вас не касается, уважаемая…
– Наталья Ивановна я, – сухо произносит она. – И меня это касается, Софья Васильевна. Без одобрения органов опеки ребёнка вам не видать. Так что… Вам лучше со мной не ссориться. Таких умников я ем на завтрак, а усыновителей… пруд пруди. Здорового мальчика все хотят заполучить.
– Наталья Ивановна, вы рассуждаете о ребёнке, как о… бездушном биоматериале. Мне противно, что я являюсь невольным свидетелем дурацкой системы в нашей стране, – голос предательски надрывается. – И все равно, я не отдам вам больного мальчика. Просто перестану себя уважать… Надеюсь, мне не придётся писать объяснительную? – перевожу взгляд на Гударенко.
– Софья Васильевна, я вам доверяю, – подаёт он голос. – Главный врач и заведующий отделением отзывались о вас, как о порядочном человеке и хорошем специалисте. Думаю, Наталье Ивановне не стоит беспокоиться… Вы же не собираетесь похищать мальчика?
– Нет. Можете не волноваться, – киваю сухо. Похитителя во мне ещё никто не подозревал! – Я вылечу ребёнка и привезу его к родным бабушке и дедушке. Они очень заинтересованы в оформлении опеки над Ванечкой.
– Исключено! – грохочет Наталья Ивановна. – Пожилым людям никогда не одобрят опеку. – Так что… Отвыкайте от мальчика, Софья Васильевна. Скоро он попадёт в другую семью. Идемте, – она элегантно взмахивает ладонью.
Дама командует, парни покорно соглашаются… Непонятно, кто из них власть?
Дверь протяжно скрипит, клацает замок. В палату возвращается уютная тишина. Мягко ступает, как пухлый кот и сворачивается у ног…
– Вот и все, Ванечка. Будем спокойно лечиться. И никто не посмеет нас…
Не договариваю – жмурюсь от внезапно выступивших слез и жалобно всхлипываю. Визит названных гостей явился той самой пресловутой последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Плачу горько и от души, зарываясь носом в детскую макушку… Что им всем от меня надо? И… как я устала… Поднимаю голову к небу в молчаливой мольбе. Хочу крепкое сильное плечо рядом. Хочу понимания и любви. Заботы, а не лжи и манипуляций… Ванюшка кряхтит в моих руках и неуклюже ёрзает. Чувствую, что мое состояние ему не нравится…
– Все, маленький, успокойся. Няня Соня уже не плачет. Все будет хорошо, – произношу чуть слышно и впервые целую малыша в щеку. Не понимаю, как так вышло? Совсем скоро его будет обнимать и целовать другая, приемная мама… А папа Паша будет унижаться перед ней и просить о свидании с внуком. Всплывшая перед глазами картинка пугает и заставляет сердце больно сжаться. Не знаю, как поступить? Из меня выйдет неважная мама, да и мальчика этого я не люблю… Мне его просто жалко, вот и все. Возможно, кто-то долго мечтал о ребёнке? Ваня осчастливит эту семью и станет достойным человеком…
А у меня при мысли об усыновлении подкашиваются от страха коленки… Ванюшка успокаивается, а вместе с ним и я… Обдумываю происшедшее, все больше убеждаясь, что моей жизнью кто-то играет… Умело подстраивает неприятные ситуации, манипулирует… Ну не может все свалиться на голову одномоментно! Да и опека никогда не спохватилась бы так скоро… Кому это нужно – загнать меня в угол?
– Ничего, Вань, мы справимся, – решительно произношу я.
Нас с Ванюшкой выписывают через неделю. Пребывание в больнице больше не портят случайные посетители. Приходят близкие и Аленка, Арзамасов, Марина… Один раз в палату является бывший заведующий отделением… Тактично напоминает мне о работе. А что я? Оформила больничный, пользуясь служебным положением и… погрузилась в заботу о чужом мальчике… Папуля встречает нас с Ваней на пороге больницы. Мама Галя утирает слезы, держа букетик багровых астр, а папа Паша суетливо выхватывает из моих рук мальчишку.
– Слава богу, выписали, – резюмирует он, покачивая Ванечку. – Процедуры мы и дома сделать сможем, да, внучок? Твои бабка с дедкой еще ого-го!
У меня сердце заходится от волнения и предвкушения неприятного разговора. Я должна сказать о визите представителя органов опеки и ее замечании: «Исключено!». О расследовании убийства Вики, об интересе к мальчику потенциальных усыновителей…
– Папуль, Ване нужно купить теплую одежду и… хорошую коляску, – вместо этого произношу я.
– Да понимаю я все, Сонька, – вздыхает он, укладывая Ванечку в плохонькую коляску, оставленную Викой. – Никто нам с Галей не позволит заботиться о мальчике. А ты… Я и твои чувства понимаю.
Глубоко вдыхаю терпкий осенний парфюм – ароматы мокрой листвы и влажной пыли, озона, астр и древесной коры, собираясь с мыслями…
– И что делать теперь, пап?
– Позвони Барсову, дочка. Попроси помощи, он сможет обойти закон… Он влиятельный человек, порядочный, что бы ты ни говорила…
– Пап, да ты не знаешь, что…
– Позвони, Сонь. Ради нас с Галей.