Глава 52

Соня.

Когда любимые возвращаются, мир замирает. Время останавливает ход, послушно преклоняясь перед мгновением. И ничтожная секунда кажется длинной минутой, позволяющей запечатлеть в памяти все: морщинки, разбегающиеся лучиками, темные круги под глазами, впалые щеки и любимые губы…

– Привет, – шепчу, не отнимая взгляда. – Смотри, Ванечка, это наш… Марк, – прижимаю приболевшего сыночка к груди, поглаживая его спинку.

– Не Марк, а папа. Идите ко мне, Сонька, – не выдерживаете Марк, ступая навстречу. – Не то я умру от разрыва сердца.

– Марк… Ты уверен? – вскидываю взгляд, припадая к любимой груди. – Я не настаиваю… И все понимаю. Чужого ребенка трудно полюбить. Я совсем недавно думала, что не смогу. Вот правда! – тараторю, замечая его потемневший, почти бархатный взгляд.

– Сонька, тебе до черта идет грудной малыш на руках. Ванечка, иди-ка сюда. Как думаешь, что надо сделать с нашей мамой, чтобы она перестала говорить всякие глупости? – Марк забирает ребенка из моих рук. Сынок гулит и сучит пухлыми, в перетяжках ножками. И мое сердце так же подпрыгивает в груди, заходясь от восторга.

– Спасибо, – всхлипываю я, прижимаясь к его груди. – Барсов, ты вкусно пахнешь.

– Успел принять душ дома. Надо уже вас с Глебом познакомить. Нехорошо, что сын до сих пор не знает мою будущую жену.

– Марк, ты… Еще же развод, да и Лена…

Мы так и стоим посередине прихожей, обнимаясь и растягивая счастливое мгновение. Целуемся и целуем в пухлые щеки Ванюшку.

– Переезжай ко мне, Марк. Я люблю тебя, – шепчу, забирая сынишку из его рук.

– Как-то это… Не знаю, Сонь. Я себя альфонсом чувствую. А раздел имущества затянется на некоторое время.

– Плевать на все. Переезжай, а там… Мне очень без тебя плохо.

– Ладно. Как у тебя с усыновлением? Получается?

– Да, – улыбаюсь я. – Причин для отказа нет. Органы опеки убедили меня, что все будет хорошо. Им даже штамп о замужестве не понадобился.

Невзирая на родственные связи Натальи Ивановны с Леной, у меня сложились с ней неплохие отношения.

Я уже не хожу по улицам, оглядываясь по сторонам. Арзамасова взяли под стражу, да и руководство концерна, наконец, прижали к стенке. Оказывается, на их счету были и другие убийства ученых… Так, следственный комитет раскрыл убийство профессора Седова, работавшего над формулой препарата от цирроза печени, не уступающего дорогостоящим лекарствам с аналогичными свойствами. Причастность Анатолия к убийству Павла доказали с большим трудом. Камеры видеонаблюдения в банкетном зале ресторана на время празднества отключи, однако Михаил Алексеевич нашел свидетеля, снимавшего на видео свою жену. Она позировала возле нарядной елки, камина, а потом и вблизи нашего столика. На кадре, в который попал Толя, видно, как он подсыпает некий препарат и немного алкоголя в бокал с яблочным соком Павла… Следователь предложил мне явиться на очную ставку, но я отказалась… Пощадила свое преданное сердце, не захотев добавлять ему новой порции страданий. Слишком все это больно… Терять близких и родных. Терять друзей. Хотя на суд мне придется прийти, хочу я этого или нет…

Наша жизнь упорядочивается. Марк переезжает ко мне и возвращается к работе. С него снимают все обвинения. Мирон Альбертович подрабатывает дипломатом и общается с Леной, убеждая ее принять предложенные Барсовым условия. Я уговаривала Марка плюнуть на квартиру и оставить ее бывшей жене, но он остался непреклонен в своем решении. «У меня маленький сын растет! Зачем ей такая большая квартира? И, вообще, не спорь со мной, Сонь». В общем, вы поняли… В упрямстве Барсову нет равных.

Кажется, что дни стали короче… А ночи, полные любви и страсти длиннее. По утрам в окна бьется холодный осенний дождь, а под подошвами теплых ботинок хрустит иней. Несмотря на всю эту неприглядную унылую картинку, в груди бьется горячее счастливое сердце. Я любима, господи! И у меня есть надежное плечо и ребенок. Все, как я мечтала…

– Сонька, помоги галстук завязать, – важничает Марк, расхаживая по гостиной. – Тебя подвезти?

– Да если можно, – произношу, торопливо помогая своему мужчине. Развод состоится на следующей неделе, и у меня пока недостаёт смелости называть Марка мужем…

– Еще не ушел, а уже скучаю. Заберу тебя с работы в шесть, товарищ заведующая отделением, – командует он, клюнув меня в щеку. – И ни минутой позже.

– Иди уже, товарищ депутат.

А еще у нас появилась замечательная няня, воспитатель детского сада на пенсии Анна Григорьевна. Провожаю Марка, быстро собираюсь сама и облегченно вздыхаю, когда в домофон звонит няня. Наверное, я из тех женщин, которые не растворяются в материнстве полностью, подпитываясь изнутри любимым делом. Ну… или я повзрослела, наконец, и поняла, что ни в ком нельзя растворяться. Даже в детях.

– Держите нашего карапуза. До вечера! – прощаюсь с Анной Григорьевной и выбегаю на улицу, к служебной машине Марка.

Водитель довозит Барсова до работы, а потом и меня до больницы. Выскакиваю под серое, затянутое тучами небо и вспархиваю по ступенькам на крыльцо. Поднимаюсь на лифте в отделение, на миг почувствовав легкие головокружение и слабость. Прав был Барсов, когда приглашал меня в санаторий, он сейчас точно не повредит. Да и Ванюшку не мешает обследовать.

– Софья Васильевна, готовить операционную? – в кабинет влетает Зиночка.

– Конечно, Зин. Пациент не ел? – интересуюсь, на ходу снимая пальто и разматывая шарф. – А то он такой сладкоежка, наш Григорий Васильевич.

– Я проверяла, – улыбается Зиночка. – Даже напугала его немного. Для дела, – уточняет она. – Что-то вы бледненькая, Сонечка Васильевна. Совсем вас новый муж загонял. Или залюбил, – добавляет, широко улыбнувшись.

– Ох, Зина, мне и без мужа хлопот хватает. Ванюшка ночами не спит, хотя зубкам еще рано резаться.

Да, все дело в бессонных ночах и стрессе, изматывающем волнении, разговорах со следователем, воспоминаниях… Отгоняю от себя ощущения, появившиеся совсем недавно… Зина разворачивается, громко топая и так же громко захлопывает дверь. А я снимаю водолазку, оглядывая себя в зеркале. Похудела… Да и грудь с трудом умещается в чашки бюстгальтера. Этого не может быть… Встряхиваю головой, приводя себя в чувства. Ты зажралась, Сонька. Тебе судьба и так подала все на блюдечке: здорового малыша, пусть и чужого, и хорошего мужчину. Радуйся и выброси глупые мечты из головы. Тем более, ЭТОГО не происходило десять лет. Не произойдет и сейчас.

Верите, я с трудом переношу операцию. Обливаюсь потом, зажмуриваюсь, стремясь прогнать черные, пляшущие перед глазами мушки.

– Оль, я закончила. Наложите швы сами. Мне… нездоровится.

Стягиваю на ходу шапочку и умываюсь холодной водой. Смотрю на себя в зеркало, видя отражение измученной, бледной женщины. Встряхнись, Сонька. Ты врач. Даже, если с тобой происходит что-то страшное, ты выдержишь. Достойно перенесешь испытание, как делала это всегда. Без раздумий спускаюсь в отделение гинекологии. Когда-то я привела сюда беременную Лену Барсову, а теперь иду сама. В царство женского здоровья, которое долгие годы обходила стороной.

– Ниночка, привет. Можешь посмотреть меня? Думаю, там эндометриоз или миома. Или опухоль, не дай бог, – тараторю взволнованно, боясь поднять взгляд на Нину Андреевну.

– Ложись на кушетку, Сонечка, – недоверчиво прищуривается Нина. – Сейчас посмотрим на твою… опухоль.

– Нин, я так боюсь, – выдыхаю, задирая полы медицинской пижамы и спуская резинку штанов. – У меня теперь Ванюшка есть. Папа Паша в нем души не чает, да и мама Галя. Мне нельзя болеть, Нин… Никак, – все-таки жалко всхлипываю. – Ну, говори уже, что там?

– Опухоль, Сонь, – улыбается она. – Четыре – пять недель. Глянь, как сердечко бьется?

– Чье сердечко? Нин, ты не шути со мной, пожалуйста.

– Лежать, Тарасевич. Вскакивает она! Шустрая какая, ты посмотри на нее. Ребенок у тебя будет. Беременная ты, так понятнее?

Беременная? Я? Точно? Почти в тридцать пять лет и после долгих лет бесплодия?

– Это точно, Нин? Покажи…

На экране темное пятнышко, внутри которого крохотный эмбрион с живым, часто пульсирующим сердцем. Мой… Наш с Марком. Ох и удивится Барсов новости! Мы хотели на новогодние праздники поехать в горы, а теперь поездку придётся отложить… Ну или заменить на другой, более щадящий отдых.

– Все в порядке, Сонечка. Малыш хорошо развивается. Давай-ка сейчас домой, а в понедельник придешь становиться на учет.

– Не понимаю, Нин. Я ведь столько лет не могла забеременеть. Годы ановуляции, дисфункции, нарушения цикла и прочего… добра. Как так вышло? Бедный Барсов, я убедила его, что не могу иметь детей, – улыбаюсь, качая головой.

– Потому что ты перестала надеяться. А судьба, увидев твои смирение и принятие, подарила тебе чудо, – со слезами в голосе отвечает Нина. – Я сотни раз такое видела. Все хорошо будет, Сонь. Родишь здоровую девочку. Я почти уверена, что там девчушка!

Если бы у меня были крылья, наверное, я взлетела над миром. Не брела тихонько по коридору, с трудом сдерживая восторг, теснящий грудь, а летела…

Плотно обедаю в больничном буфете и провожу вторую, запланированную на сегодня операцию. Слабость не отступает, но я наслаждаюсь ей… Лелею подступившую некстати тошноту, головокружение и боль в чувствительных грудях. Весь день хожу с блаженной улыбкой на лице, вызывая своим загадочно-счастливым видом сотни вопросов у коллег.

Барсов забирает меня в шесть вечера. Встречает на пороге больницы, одаривая неизменным любящим взглядом и улыбкой на красивых пухлых губах. Люблю его… Так сильно, что захватывает дух.

– Привет, родная. Устала? Куда поедем? Анна Григорьевна еще может посидеть с Ванюшкой?

– Привет. Думаю, да. Я есть хочу, – говорю, пряча взгляд.

– Это что-то новенькое. Не узнаю свою будущую жену. Она у меня следит за идеальной фигурой, лишая себя ужина, – вскидывает бровь Барсов. – И какой ресторан?

– Рыбный.

– Ты же не любишь рыбу, Сонька?

– А сейчас хочу, аж слюни текут. Ты смотреть на меня будешь или повезешь кормить?

Марк заключает мою холодную кисть в своей крепкой теплой ладони и ведет к машине. Слова рвутся из груди, но я заставляю себя помолчать. Мужчины – существа чувствительные, когда дело заходит о таких ошеломляющих новостях. Пожалуй, подожду, пока Барсов поужинает.

– Сонька, что с тобой случилось? Ты рыбу ешь, словно это стейк из телятины, – недоумевает Марк, глядя на мою растерянную физиономию.

– Марк, мне нужно тебе кое-что сказать. Ты поел?

– И немного выпил. Что случилось? – тихонько спрашивает он, отвлекаясь на звуки ансамбля.

– Выпей еще немного, – выдавливаю хрипло. – Допей вино.

– Господи, Сонька. Быстро говори, что случилось? – Марк нависает над столом и берет в руки мои ладошки. – Ты дрожишь вся. Сонь, ты заболела? Не получается с усыновлением? Арзамасова выпустили из-под стражи? Папа Паша заболел или…

– Я беременна, Марк, – шепчу хрипло, стыдливо опуская взгляд. – Не знаю, как это произошло… Если ты думаешь, что я специально, то… Я столько лет лечилась, и ничего не получалось.

– Господи, Сонечка. А я уж подумал, беда какая вышла, – облегченно вздыхает он, поглаживая мои запястья подушечками больших пальцев. – Я рад, Сонька. Очень сильно рад. Милая моя, родная…

– Точно рад? У тебя есть Глеб, а я…

– И Ванечка, и доченька еще будет. А назовем Паулина – в папу Пашу. Как ты смотришь на это?

А я не смотрю… Заливаюсь слезами, с трудом различая силуэт Барсова. Зря я сомневалась в нем, дура… Судьба не может ошибаться. И ее подарок – самый подходящий, лучший. Только для меня…

– Сонька, знаешь, о чем я подумал? – спрашивает Марк. Кажется, все окружающие звуки отступают. Есть только его слова – тихие и нежные, царапающие напряженный от важности момента воздух.

– О чем же? – смахиваю слезинки с щек.

– Сонька, раньше я не верил во все эти бредни про вечное. Вечная любовь, жизнь, успех… Все временное, зыбкое, короткое, как миг. Я ошибался, Сонька. Мы… Мы навсегда. Я, ты, мы… наши дети. Нас меняют местами.

– Сансара, Барсов?

– Нет, просто жизнь. Так уж она устроена.