Глава 12

Мне страшно, почему-то так страшно, когда я вижу, как сжимаются его челюсти… И зачем только я согласилась на ужин? И вообще…

Мне вообще не нужно было соглашаться на работу у Умаровых. Не стоило поддаваться своему глупому сердцу.

Да, мне хотелось быть рядом с Ильясом! Но о чем я думала? И что делать теперь?

— Пожалуйста, Воробушек, сядь на кровать. Я не сделаю ничего плохого. Правда. Я… просто расскажу тебе о Зое. Мне надо тебе рассказать.

— Хорошо. Я сяду. Только… если ты…

— Я обещаю, ничего дурного не сделаю. Клянусь. Правда. Если что, ты можешь кричать. Айна в доме, она услышит. Или Гуля. Охрана на этаже сидит.

Понимаю, что меня на самом деле может никто и не услышать, шумоизоляция тут отличная. Но… выполняю просьбу своего капризного пациента.

— Можно я только… чай возьму?

— Он остыл, ты не обожжешься больше?

— Он уже совсем холодный, наверное.

— Бери.

Я сажусь на кровать, стараясь отползти подальше. Вижу, как Ильяс пододвигает коляску к краю, подтягивается на руках, переваливается, стараясь уместить тело так, чтобы не скатиться. Мне бы надо ему помочь, но я знаю, это ему не понравится.

Наконец, Ильяс устраивается удобно, подкладывая под спину подушку.

— Воробушек, ты почему так далеко? Сядь ближе.

— Мне и тут хорошо.

— Ладно. А чай мне подашь?

Хитрец, я знаю — дам ему чашку, и он притянет меня к себе. Но я все-таки беру чашку и подаю ему.

— Сядь ближе, пожалуйста. — шепчет на ухо. — ты так вкусно пахнешь?

— Правда? Ты же сказал, что это средство для мытья посуды?

— А я люблю мыть посуду.

Не могу удержаться, хихикаю, и… двигаюсь ближе. Как мотылек на пламя…

— Спасибо.

Я не спрашиваю за что. Знаю.

Он делает глоток, морщится, чай и правда еле теплый.

— Хочешь, я принесу кипяток, разбавлю?

— Не хочу, чтобы ты уходила.

— Ладно.

Он молчит. Делает еще глоток, потом отдает мне чашку.

— Поставь, пожалуйста. И иди ко мне…

— Ильяс…

— Не бойся. Я просто хочу, чтобы ты была рядом, когда я буду рассказывать. Это… непросто…

— Если ты не хочешь, то…

— Не хочу. Но мне нужно кому-то рассказать, иначе… иначе я с ума сойду. Вернее, я уже сошел… Просто слушай.

Он начал издалека. Как поступил в институт на какой-то странный факультет всем назло. Правда, параллельно сдал еще и на экономический, никому не сказав. Как в первый же день увидел в своей группе девушку Зою.

— Красивая, очень. Необыкновенная. Нет, вроде бы и простая, обычная, и в то же время… Светлячок…

— Почему Светлячок?

— Фамилия у нее была Светлова. И… волосы золотые, они как будто светились изнутри… Могу показать, кстати… — он как-то странно скрипнул зубами.

— Показать? У тебя есть ее фото?

— И фото тоже. И волосы. Она… она их отрезала на свадьбе у Тамерлана.

— Как… отрезала? — я не понимала, что он говорит, правда, что ли не в себе немного?

— Ножницами. Взяла и… всю эту красоту. Они у неё до самой талии были. Длинные, вьющиеся… Настоящее золото. И вот она это золото подарила Тамерлану. Свадебный подарок.

Я не могла понять правду он говорит или обманывает. Девушка, которую любил Ильяс пришла на свадьбу к его брату и отрезала свои волосы? Зачем?

— Она любила Тамерлана. И он ее любил. Они должны были пожениться. И… поженились бы, если бы не я.

Его голос стал глухим и хриплым. Ильяс рассказывал, а я цепенела, не веря в то, что все, о чем он говорит случилось на самом деле.

Ильяс не мог так поступить! Он… он не такой! Он…

— Я знал, что Алиевым нужны деньги Тамерлана. Знал, что они заставят отца уговорить брата на эту свадьбу. Я знал, что это убьет Светлячка. Знал. И убил.

Я не могла пошевелиться. Эта история так подействовала на меня. Как ледяной душ. Нет, даже не так. Словно я провалилась под лед. Провалилась и попала в западню, и не могу выбраться. Смотрю на мир оттуда, из-подо льда.

Как же можно пережить такое? Как?

Я понимала почему эта Зоя умерла. Не знаю, что с ней произошло на самом деле, но… я знаю, что можно умереть просто от горя.

Я сама однажды чуть не умерла. Наверное, меня спасло лишь то, что я решила жить, чтобы страдать. Так же как Ильяс. Нести свой крест. Только во мне не было злобы. Наоборот. Я верила, что смогу искупить вину, если буду делать что-то очень хорошее, доброе. Помогать людям.

Поэтому я и захотела пойти учиться на медицинскую сестру. Чтобы помогать.

— Ничего не скажешь?

Молчу, потому что не знаю, что сказать.

— Тогда я сам скажу. Я подонок, Надя. Подлец. Мерзкий, ничтожный… Я недостоин жить. И я не хочу жить. Поэтому и буду существовать вот так, в коляске. Слепой.

Внезапно он отодвигается от меня, дышит тяжело.

— Я убийца, Воробушек. Понимаешь? Убийца. Так что… Не ведись на мои слова, на поцелуи, на нежности. Я недостоин их, понимаешь? Если можешь бежать подальше — беги. Я поговорил с братом. Ты можешь жить в моей квартире. На работу в клинику тебя возьмут.

У меня кружилась голова, все перед глазами плыло от слез.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Дурочка… я хочу, чтобы ты осталась, понимаешь? Хочу тебя себе. Ясно? И получу, если ты не свалишь отсюда! Давай! — он неожиданно начинает кричать. — Давай, вали, ну? Я сказал! Уходи! Уходи, Надя…

Мне нужно уйти, я это понимаю. Очень хорошо понимаю. Но…

Двигаюсь к нему, обхватывая руками, прижимая голову к его груди.

— Уйди, пожалуйста… уйди… — голос его как стон, и сердце колотится как взбесившийся метроном. — Уйди…

— Не хочу. Не прогоняй меня. Можно я побуду с тобой? Прошу?

— Ты не понимаешь. Я убил человека! Я убил! Я не достоин тебя. Я ничего не достоин.

— Я тоже…

— Глупая, ты реально не понимаешь…

— Я тоже недостойна, — перебиваю, стараясь перекричать гул, стоящий в ушах, понимая, что если скажу, то, что хочу, дальше пути не будет. — Я тоже убила. Я… я убила свою маму…

* * *

Я никогда не говорила так. Никому. Хотя… думала об этом всегда.

Не потому, что ОН заставил меня так думать, потому что это было правдой. Он — мой отчим. Тот, кто любил мою маму с юности, кто старался быть рядом. Кого я ненавидела всей душой…

Всхлипываю. Потом, не в силах сдерживаться начинаю рыдать, вцепившись в рубашку Ильяса.

Его рассказ всколыхнул самое больное, самое тяжелое.

Он меня оглушил своим признанием. И я не придумала ничего умнее, чем оглушить его.

Он убийца и подлец? Я не лучше! Получите!

— Воробушек, перестань, ну что ты такое говоришь? Прекрати… Не плачь, глупенькая…

Хочу ответить, но не могу, икаю, всхлипываю, горло перехватывает, а он…

Он поднимает мое лицо и прижимается к губам.

Так нежно, ласково… Словно пробует и наслаждается, как самым изысканным десертом. Я не могу ему отвечать. Я просто отключаюсь, существуют только его мягкие губы. И мои всхлипы… И дыхание, которое невозможно восстановить.

— Воробушек, такая сладкая, ответь мне, пожалуйста… ответь…

Я знаю о чем он просит, но…это так сложно! Губы дрожат, не слушаются меня. И в голове набатом бьет мысль — как он может меня целовать, после того, что я сказала?

Я должна его оттолкнуть, но не могу. Меня притягивает к нему, словно он гигантская черная дыра, как Гаргантюа в том фильме, с Мэттью Макконахи, из которого наделали дурацких мемов.

Голова кружится все сильнее, меня засасывает в этот водоворот. Сама не замечаю, как начинаю двигаться в одном с ним ритме, пытаясь повторять движения его губ.

Не знаю, сколько времени проходит, несколько раз мы отстраняемся друг от друга, только чтобы глотнуть воздуха и… притягиваемся опять.

Словно мы умрем, если не будем делать это.

Так и есть. Наверное, я умру если он остановится сейчас, если оттолкнет.

Его поцелуй — как анестезия для моего сердца. Для головы.

Отключить сознание. Забыть…

— Воробушек… Мой сладкий Воробушек…Девочка моя, моя красавица…

О, нет… Это слово как триггер. И выражение. Меня нельзя так называть. Я не могу это слышать!

«Моя красавица» — так называла меня мама. А я знала, что она врет! Врет!

Не была я красавицей! Гадкий утенок, который случайно попал в гнездо таких родителей как мои.

Я отстраняюсь от Ильяса, пресекая все попытки притянуть меня обратно.

— Воробушек, что…

— Нет, подожди… Не надо.

Стараюсь набрать воздуха, надышаться, чтобы успокоить дикий бег крови по венам.

У меня была очень красивая мама. Среднего роста, стройная, аппетитная — так отец говорил. Ее глаза всегда сияли, она все время улыбалась, чтобы ни случилось — улыбка, улыбка, улыбка…

Только когда папы не стало она погасла. Мама почернела от горя. Мы с ней словно умерли вместе с ним. Обе. Я тогда думала — индийский обряд сати, когда с ушедшим в мир иной мужем сжигают и его супругу, имеет смысл вот в таком случае.

Сама не понимаю, как начинаю рассказывать, сбивчиво, путаясь, перескакивая с одного на другое.

— Я увидела его на похоронах. Интересный мужчина. Стильный. Он приехал вместе с Товием Сергеевичем. Сразу заметила то, как он на маму смотрит. Так не смотрят на вдову друга! А он говорил о том, что друг…

Не он говорил, это Товий. Что было их три друга. Воробьев, Коршунов и…Лебедев. Смешно… Наверное. Дружили с института. С мамой первым познакомился папа. И с первой встречи дал понять, что она будет его и точка. Вот только… Лёня Лебедев не был с этим согласен. Пытался маму отбить. А мама… Я всегда думала, что у мамы был только папа, что она влюбилась сразу, бесповоротно. А там оказывается был тот еще любовный треугольник. Она почти ушла к этому Лёне, и… Господи, он был ее первым мужчиной! Он, не отец! Потом была какая-то глупая ссора, то ли его мать была против отношений, то ли ему предложили стажировку за границей, а скорее все вместе. Он уехал. Папа остался. Хотя ему тоже предлагали заграницу. Папа выбрал маму. Они поженились, через пару лет я появилась. А Лебедев…

Кажется, он приезжал как-то, вместе с Товием. На папин юбилей, наверное, тогда папе исполнилось тридцать. Я его не особенно помнила.

— После похорон были поминки. Он держался особняком, этот… дядя Лёня. Уехал вместе с дядей Товием. Потом вернулся. Я не знала, что он вернулся. Просто как-то появился рядом с мамой. Она отталкивала его, отправляла обратно. А потом они поженились…

Меня всю трясло. Трясло от воспоминаний. Трясло от ненависти, которую я почувствовала тогда. Мне было всего пятнадцать. Я считала, что мать предает отца. Его память.

Глупый, наивный Воробушек…

Я не давала ей разрешения быть счастливой! А мама была! Она была очень счастлива с Леонидом. Очень…

— Тише, тише, маленькая моя… Хватит плакать. Успокойся. Хочешь, я позвоню Айне, пусть чай принесет? Или… что-то сладкое? Ты любишь сладкое?

Он так трогательно утешал меня! Этот парень, который только что рассказал дикую историю о себе.

О том, как лишил своего брата счастья. Как стал причиной смерти своего отца. Стал причиной гибели молодой, красивой девочки — Светлячка.

Разве он мог так поступить? Тот Ильяс, который сейчас лежал со мной на кровати? Обнимал так нежно, сцеловывал слезы с моих щек…

Разве он убийца?

А я? Я, такая скромная, наивная, милая, я, которую обожают пациенты и уважают врачи. Разве я могу быть убийцей?

Могу.

— Не надо чай. Просто… слушай.

Я не говорю «пожалуйста».

Я должна заставить его выслушать эту исповедь. Может мне, как и ему станет немного легче?

Мы как преступники, которым неймется, не терпится рассказать о том, что они сотворили. Каяться без раскаяния.

Нет, не правда. Я раскаиваюсь, я страшно раскаиваюсь. Вот только от этого не легче.

— Я возненавидела его. Я желала ему смерти. Каждый день молилась, чтобы он умер…

* * *

Это очень больно. Я не люблю боль. Наверное, никто не любит. Хотя… каждому хоть раз в жизни приходилось ковырять рану.

Кажется, именно этим я и занимаюсь.

Нет. Тут не просто рана. Я сейчас раздираю свою грудную клетку, а потом… потом своими руками достаю сердце и сжимаю, сжимаю, сжимаю…

— Воробушек, что ты? Ну… что ты? Не надо так…

Не надо! А как надо? Как? Жалеть себя всю оставшуюся жизнь? Нет, я себя не жалею. Совсем. Мне нельзя себя жалеть.

Я… я себя ненавижу, когда вспоминаю. Ненавижу. Никогда не буду счастлива, потому что не заслужила счастья!

И… целовать этого красивого слепого парня я тоже не заслужила.

Пытаюсь отодвинуться, но он держит крепко. Чересчур крепко. Какие у него сильные руки!

Да, я видела гантели, лежащие у него в комнате. В тренажерный зал, который находится в доме Илик не заезжает, и вообще, по-моему, скрывает то, что занимается спортом.

— Надя…

Он снова опускает голову, но я отворачиваюсь. Мне не нужен этот поцелуй. Не сейчас.

Да и, наверное, уже никогда…

Поцелуй… Я все придумала, когда застала их целующимися! Маму и этого… дядю Лёню.

А я ведь еще помнила, как мама целовалась с папой! Как они прятались от меня по углам! А я пыталась найти их, застукать и смеяться…Глупая гусыня!

С Лёней мама не пряталась. Вернее, они не выставляли чувства напоказ. Они делали это когда меня не было в поле зрения. Это… это я следила за ними. Специально.

Да, да… словно ранку ковыряла.

Видела, бесилась, негодовала, срывала зло на всех и вся.

Рассорилась со всеми подругами, одноклассников возненавидела, с которыми раньше дружила. Парня, который мне в кавалеры набивался подняла на смех.

Зато сошлась с дикой компанией отморозков, шляющихся по нашему району. Это были реальные отбросы, тупые, но сильные. Мне казалось круто быть с ними. К счастью, они не особенно интересовались тем, что я противоположного пола. Конечно, я же была некрасивая…

Нескладная, неуклюжая, с острым подбородком. И нос мне казался каким-то неправильным из-за крошечной горбинки. Ее не видно было невооруженным глазом, но я-то видела! И рот чересчур большой, губы пухлые, все время приходилось их закусывать. И грудь выросла большая — что тоже дико бесило, стыдно сказать — я ее специально приматывала эластичными бинтами, или старалась купить плотную майку-лифчик, чтобы она все там сплющила.

Мама так переживала за меня! Так хотела помочь. Не придумала ничего лучше как согласиться уехать жить в столицу. К Лёнечке…

Блин! Это был полный треш! Мне и так было хреново, а тут еще переезд!

В новой школе я, само собой не прижилась. Меня не гнобили — на меня просто всем было плевать.

Почему-то я решила, что если смогу заставить маму бросить Лёню и вернуться к нам домой, то все снова станет как прежде. Мы с ней будем счастливы.

Как будто мы были счастливы без отца!

Что меня дернуло посмотреть то дебильное ток-шоу — не знаю. Но у меня появился план. План, как очернить Леонида в глазах матери.

Я начала действовать.

Сначала изменила тактику поведения. Стала с ним мила и дружелюбна. Стала веселиться по поводу и без. Старалась до него дотронуться. Просила взять меня на прогулку.

Мы с ним на самом деле пару раз выбирались гулять вдвоем. Я шла, сцепив зубы, пытаясь изображать радость и участие. Но как же я его ненавидела!

— А он?

— Что он? — выныриваю из воспоминаний, понимая, что все это время быстро и сбивчиво рассказываю Илику свою историю.

— Как он к тебе относился?

Как относился! В том то и дело… как к ребенку! Как к дочери лучшего друга и любимой женщины!

А я…

Он был на дежурстве. Мама, которая устроилась работать в поликлинику, пришла со смены.

Я лежала в кровати, стараясь не дрожать.

Мама спросила, что случилось…

Я бросилась ей на шею — у меня был разработан целый спектакль. Мне казалось, актриса я — что надо!

Сначала плакала и просила прощения, непонятно за что. Потом говорила, что мама самая лучшая, что я уеду… А потом…

— Я сказала, что Леня меня… что он ко мне…

— Я понял. — Ильяс говорит тихо, но сжав челюсти.

Ненавидит меня?

Я себя ненавижу. Это нормально ненавидеть такую мелкую, подлую душонку как я.

— Она мне не поверила.

Это было ударом! Мне казалось, стоит заикнуться о том, что Леня… и мама тут же прогонит его! Вернее, соберет вещи, и мы вернемся домой, к нашему счастью.

Мама сначала попыталась спокойно мне объяснить, почему не стоит делать так, как делаю я.

Я начала истерить, орать как потерпевшая.

Тогда мама меня ударила. Дала мне пощечину.

— А ты? — голос Ильяса, казалось, стал еще глуше, тише.

— Я была в шоке. Возненавидела ее в тот момент. Замкнулась. Они пытались со мной говорить. Хотели найти психолога. А я взяла и сбежала.

Украла у Леонида деньги из кошелька. И уехала в родной город.

Только…

— Я оставила записку на имя директора школы. Написала, что отчим был со мной слишком нежен, а мать его покрывает.

Да. Я сделала это. Я дрянь.

— И что было потом?

— Мама приехала за мной. На машине. Пыталась поговорить. Оказалось, что моей записке дали ход, на Лёню завели дело. Мне нужно было признаться, что я солгала. Но…

Я ушла в глухую оборону. Молчала, сцепив зубы.

А мама плакала. Просила прощения у меня за то, что…

— За то, что стала счастливой, да? — он качает головой.

Ильяс качает головой! Он… осуждает меня? Или что? Впрочем, какая разница? Это совсем не важно сейчас.

— Мама поехала обратно в Москву, сказав, что ей срочно нужно к Леониду. К мужу. Меня она оставила на старой квартире. Сказала, что свяжется с бабушкой, чтобы та присматривала за мной. И в школу свою я могу вернуться. И вообще. Жить я могу одна. Без неё. А я не хотела без неё! Совсем!

Была зима. Гололед. Мама ехала аккуратно. Но кто-то сильно спешил и вылетел на встречку. Кто-то, на ком не осталось даже царапины. А мама… мама прожила еще несколько часов.

А потом умерла. Я её убила.

— А что случилось с Леонидом?

Почему Илика так волнует Леонид?

— Его отпустили. Я… я призналась, что все придумала. Он похоронил маму и…уехал куда-то. Оставил бабке денег на мое содержание. Сказал, что будет присылать еще.

— Присылал?

— Регулярно. А бабка врала, что никаких денег нет.

— Ты… ты сейчас общаешься с ним?

Общаться, с ним? Зачем? Он… он ненавидит меня. И правильно делает. Он так и сказал.

Нет, не правда. Он не говорил…

— Надя, если тебе будет нужна моя помощь — звони, я всегда помогу. В память о… о твоих родителях.

Я видела, что у него поседели виски. И слышала… слышала его разговор с Товием.

— Нелепо, понимаешь… нелепо ждать двадцать лет, а потом… несчастные полгода счастья! Полгода, Товий…

— Ленька, Ленька… Глупый. У тебя были эти полгода, понимаешь? Были! А у кого-то их нет и не было. И не будет. А ты… ты еще молодой, ты…

— Заткнись, Коршун, прошу тебя. Просто заткнись… Я… я дышать без нее не могу, понимаешь? Дышать…

И я не могла без нее дышать.

Я так думала.

Но вот… дышу. Несколько лет дышу. Живу. Хожу. Пытаюсь как-то искупить…

— Воробушек…

— Что? — теперь я не узнаю свой голос. Словно я кричала, срывая связки.

— Иди ко мне.

Всего три слова. Такие простые — иди ко мне.

А я не могу. Не могу…

— Извини. Мне пора. Спокойной ночи.

Я молю Бога, чтобы Илик меня отпустил. Я молю Бога, чтобы Илик меня удержал…

Он…дает мне встать.

— Прощай, Воробушек…