Глава шестая

Виктор

Остаток ночи она мне снится. Аврора.

И хотелось бы сказать, что это милые, трогательные сны с глубоким смыслом и теплым чувством, но нет. Это те самые сны, после которых просыпаешься с каменным стояком и весь день чувствуешь себя неудовлетворенным.

Разные сны начинаются одинаково: я обнимаю ее на крыльце домика, а она жмется, как котенок. Потом я ее целую, а потом беру во все места, позы и локации. Просыпаясь, я помню на ощупь ее гладкую кожу, помню, как вхожу в нее, тугую и горячую, помню стоны, крики, исцарапанную спину и затуманенные удовольствием глаза.

Даже поддаюсь иллюзии и в ванной осматриваю плечи, но следов ногтей на них, конечно, нет.

Мой утренний душ проходит под фантазию о том, как она сидит на коленях в огромной ванне, под горячими струями воды, губками обхватывая мой член. Увы, рука не сравнится с минетом от женщины, которой ты одержим, но после разрядки хоть немного, но легче. Я стараюсь не думать, снится мне Аврора или это некий образ Нади, я вообще не хочу думать обо всем этом. Мне и так хватает геморроя с блогом. Но фантазии никак не выходят из головы.

На веранде накрывают завтрак, я просил подать его как можно раньше и на улицу. В окно я вижу, как шустро снует туда-сюда горничная, а когда она заканчивает, я набрасываю куртку и выхожу, чтобы выпить кофе, пока тот не остыл.

И вижу ежика.

Ну то есть это Аврора, конечно, но больше всего она напоминает надутого недовольного ежа. Закутанная в одеяло с ног до головы, взъерошенная, сонная. Она, кажется, так и не спала этой ночью. Интересно, из-за блога или нашего поцелуя?

В сравнении с ней я неприлично доволен жизнью. Аврора делает вид, будто меня не замечает, но я нет-нет да ловлю ее взгляды в сторону моих тарелок. Ее друзья, похоже, любят поспать и завтрак заказали позже. Бывшая довольствуется кофе.

Я стараюсь не думать о том, что завтра привезу ее к себе. Придется отдать единственную спальню, я совершенно не готов делать ремонт ради пары недель, которые могут потребоваться, чтобы погасить скандал из-за блога. Авроре придется пережить некоторое количество неприятных дней, потому что вряд ли она вдруг в один миг перестанет меня бояться.

– А можно мне отдохнуть до воскресенья без твоего присутствия? – вдруг спрашивает она. – Ты ведь приехал, чтобы разобраться с якобы моим творчеством. Раз оно не мое, можно мне глоток свободы?

– Нельзя, – хмыкаю. – Я тоже хочу отдохнуть у моря. А тебе можно тарталеточку с икрой, на вот.

Я перегибаюсь через перила и дотягиваюсь до ее столика, чтобы поставить тарелку с частью закусок, что приносят на завтрак.

Аврора вздыхает.

– Я же сказал, что хочу проверить твоих друзей. Нет лучше повода, чем вечерком зайти и познакомиться после того, как мы с ними задорно бегали по лесу в поисках тебя.

– Еще и ты, – морщится Аврора. – Я перед всеми извинилась!

– Передо мной нет.

– Я еще и извиняться должна?!

– Да. Ты не давала мне спать всю ночь. Пять часов порно в голове кого хочешь умотают. Я даже забыл, какие рабочие вопросы хотел решить с утра.  Подозреваю, что если открою планер, то вместо задач типа «Позвонить Каренину» и «перезаключить договор со СДЭК» увижу «выяснить, умеешь ли ты делать минет».

– А ты в блоге прочитай, – мрачно отзывается Аврора.

Вот не знаю, чего мне больше хочется. Выпороть ее за то, что снова залезла читать этот сайт, обновить страницу и выяснить, чем аноним порадовал нас с утра или все-таки поддаться искушению и проверить, настолько ли у бывшей жены гладкая кожа, как во сне. Особенно между ножек.

Черт. Я стараюсь не думать, сколько в моих снах воспоминаний. Не совсем то, чем стоит гордиться.

– Хочешь знать, о чем я сейчас думаю? – спрашиваю, глядя, как Аврора с наслаждением засовывает в рот тарталетку.

– Не уферена.

– О том, что чувствую облегчение от того, что вчера узнал. Что ты не сопротивлялась. Я хотя бы не подонок, который пиздит девку и потом ее трахает. Просто алкаш, который не отличает бревно от жертвы насилия.

– Это обязательно мне рассказывать?

Пожимаю плечами.

– Здесь больше никого нет.

– Если не остановишься, то и меня не будет, – тихо говорит Аврора.

– Тогда пропустишь все самое интересное, – отвечаю я и направляюсь к лестнице, чтобы спуститься на пляж.

– И что же это? – вслед кричит Аврора.

«Не ори с набитым ртом», – хочется ответить мне, но я себя одергиваю. Она же не ребенок, в конце-то концов, и я не несу за нее ответственности. Я просто хочу с утра окунуться. На ходу стаскиваю рубашку, шлепки, расстегиваю штаны и быстро захожу в воду. Поплавать не получится: северное море – почти океан, у него ужасно длинный пологий берег, но мне и не нужно плавать, вода слишком холодная для этого. Зато она отлично выжигает фантазии о бывшей жене. И вообще все посторонние мысли в голове.

Когда я возвращаюсь на берег, Авроры уже нет на веранде. Или замерзла или воспользовалась удобным моментом, чтобы сбежать. Я ее не виню: пожалуй, для хрупкой нервной системы все случившееся слишком. И чтобы оно не зашло слишком далеко, мне надо быстро найти автора блога и оттяпать ему руки, чтобы отбить охоту к сочинительству.

Весь день я провожу за работой, изредка выглядывая на веранду. Аврора с друзьями развлекаются: катаются на квадриках, жарят шашлык. Бывшая жена не замечает, что я за ней наблюдаю, поэтому ей легко и весело. В эти моменты она особенно похожа на мать. Их связывает вот это: искреннее веселье. Надя никогда не страдала так, как ее дочь, поэтому в ее глазах была только озорная радость. Аврора смотрела грустно. Теми же любимыми глазами, но грустно и со страхом, который вдруг оказалось сложно выносить.

Может ли она искусно врать? Прикрывать собственную страничку в сети анонимностью? Вряд ли, но надо будет проверить. Ей точно не хватит ни мозгов, ни ресурсов, чтобы подчистить все следы. Значит, если пишет все же Аврора, я найду доказательства, и паршивке не поздоровится.

Но я сам не верю, что это может быть она. Тогда кто? Список, на самом деле, огромен.

Вряд ли это мои знакомые, потому что о таблетках после той ночи я не имел ни малейшего понятия. Значит, либо это те, с кем делилась Аврора, либо кто-то, кто слышал ее разговор с отцом. Ну либо какой-то знакомый ее отца, но об этом варианте я стараюсь не думать, ибо это все равно что искать иголку в стоге сена.

Начнем с простейшего, а именно – Аврориных друзей. Я как раз очень удачно с ними познакомился, когда она сбежала. С Олесей и ее мужем, как и мужем Лианы, Аврора познакомилась вчера. А вот с Лианой они общаются еще с университета. Мы поженились как раз в лето перед ее первым курсом, и приветливая понимающая репетитор-ровесница вполне могла стать жилеткой. К тому же о Лиане Тихомировой я выяснил ужасно интересную вещь.

Например то, что в детстве она обвинила в домогательствах конкурента своего отца, что спровоцировало травлю и его отъезд из страны.  А ее отец сидит за решеткой, и обвинений там – на целую криминальную сагу. Я как раз жду подробное досье, но уже твердо намерен пообщаться с девицей лично. Ей вообще нечего делать рядом с Авророй, но пока что всех потенциальных врагов лучше держать поближе.

Вечером, когда с соседней веранды начинают доноситься смех, треск углей и звон бокалов, я беру привезенную с собой бутылку зинфанделя и напускаю на себя благодушный вид. Ни дать ни взять скучающий олигарх решил познакомиться с молодежью.

Хотя муж Тихомировой скорее ближе ко мне по возрасту, чем к Авроре и ее подружкам. Что тоже настораживает.

Они принесли большой стол из домика, чтобы расставить ужин, бокалы и какую-то настолку. Тихомиров жарит мясо на углях, Олеся режет овощи, а Лиана и Аврора разбираются в правилах игры. Обычный вечер молодежной компании, в которой, если уж быть честным, я лишний.

– Доброго вечера! – громко здороваюсь.

Олеся приветливо улыбается, она вообще до тошноты позитивная девица, а вот Лиана смотрит холодно и с укором. Аврора привычно вздрагивает, но не спешит бросаться на меня с раскаленной решеткой. Может, помнит об уговоре, а может, набегалась и устала.

– Не буду мешать, просто хотел угостить вином, в качестве признательности за компанию в ночных приключениях.

Протягиваю бутылку Тихомирову – он ближе всех – и тут слышу голос Олеси:

– А присоединяйтесь к нам! Мы собираемся играть в монополию. Вы умеете играть в монополию?

– В жизни – да, – усмехаюсь я.

– В жизни, – фыркает еще один из их компании, муж Олеси, – в жизни и я умею. А не в жизни они меня постоянно обыгрывают. Присоединяйтесь, Виктор, уравняете шансы.

– Размечтался! – Олеся показывает ему язык. – Я тебя все равно обыграю, даже если тебе лично министр финансов будет подсказывать!

– Зато я тебе машину купил! А ты не ценишь.

– Я ценю. Просто педали перепутала…

Аврора тихонько краснеет в уголке. Так во-о-от как она умудрилась въехать в несчастный шевроле.

– Мне кажется… – начинает Лиана, и по голосу я сразу понимаю, что идея присоединить меня к дружной компании ей не нравится.

Но Аврора – к нашему с Тихомировой общему удивлению – ее останавливает:

– Все в порядке. Я не против.

– Что ж, раз все не против, буду рад присоединиться.

Итак, Тихомирова определенно знает больше, чем все в окружении Авроры, вопрос что? Бывшая уверена, что Лиана ни при чем, потому что любит подружку и не верит в ее способность ударить исподтишка или потому что подружка знает далеко не все, в отличие от анонима? Надо выяснить.

Но как бы Аврора ни убеждала нас и себя, что она в полном порядке и совсем не против моего присутствия, она все же нервничает. Ужин еще не готов, а она уже осушила половину бокала вина и заметно расслабилась. Раскрасневшиеся щеки добавили ей красоты, а блеск в глазах в одну минуту стал даже азартным.

Но вот играть она совершенно не умеет. Мне видится в этом некая отсылка на то, что она еще не умеет даже жить. Хотя и старается, с энтузиазмом вливаясь в общее течение.

И пить она тоже не умеет. Андрей приносит мясо, и Аврора, пытаясь отрезать косточку, неуклюже ковыряется в куске ножом. У меня даже руки непроизвольно сжимаются: она же так…

Ну вот. Порезалась. На белой ладошке – здоровая полоса и медленно проступающие капли крови. Хорошо хоть прошлась вскользь, а не воткнула нож прямо в руку. Меньше всего мне хочется сейчас ехать в травмпункт.

Я первый замечаю порез, причем встаю еще до того, как Аврора сама понимает, что случилось. Она растерянно смотрит на руку, а потом от боли закусывает губу.

– Пошли, у меня есть аптечка, – говорю я.

Все взгляды обращаются к нам.

– У нас тоже есть аптечка, – холодно и почти со злостью говорит Лиана.

«Ну вот когда ты порежешься, сможешь помазать зеленкой», – думаю я, но молчу.

– Давай-давай, сама не забинтуешь.

Аврора послушно идет следом, и я даже удивляюсь такой покорности. Что это с ней?

– Иди в ванную, – говорю я, – принесу бинт и перекись.

Я стараюсь не думать о том, как она выглядит в коротком летнем платьице в цветочек. Слишком коротком. Дурацкие белые кеды, небрежно заплетенные в косу волосы. Я осознаю, что ее облик бесит меня не из-за небрежной сексуальности, а из-за воспоминаний и ассоциаций. Аврора словно специально игнорирует тренды, моду, эти молодежные мешковатые костюмы и длинные балахонистые платья. Чтобы быть максимально естественной.

И максимально похожей на мать.

Аврора

Почему каждый раз, когда я выпиваю, со мной что-то случается? Может, закодироваться?

Как же больно! И совершенно по-дурацки соскользнул этот нож, никогда больше не буду придерживать мясо рукой, пока режу его! Завтрашнее утреннее купание накрылось медным тазом, а еще остаток выходных придется делать все одной рукой.

– Чего хнычешь? – спрашивает Виктор, входя в ванную с аптечкой в руках. – Не огнестрел ж. Вот у меня был огнестрел. Хочешь, шрам покажу? Да не смотри ты так, он на приличном месте, я к противнику жопой не поворачиваюсь.  А у тебя всего лишь порез. Промыла?

Я качаю головой, пытаясь унять дрожь. Господи, за все пять лет брака мы с Виктором столько не пересекались! И вряд ли вообще стояли друг к другу так близко, как сейчас. Или как вчера у домика. Или как вчера у него. Или…

– Ау-у-у! – Он машет рукой перед моим носом. – Страшно, что ли? Дай сюда.

Страшно. Только не подставлять руку под струю холодной воды, а вот так стоять: у раковины, прислонившись к груди Островского и в кольце его рук.

Хотя подставлять царапину тоже страшно. И больно – от неожиданности я отдергиваю руку и  ойкаю, но Островский не дает мне отшатнуться. Он как в тисках зажимает мой локоть и заставляет разжать пальцы.

– Ты же не ребенок. Промой, на ноже были специи. Хочешь потом вскрывать у хирурга?

– Больно!

– Жизнь вообще говно, котенок.

– Прекрати меня так называть!

– Тогда, взрослый кот, дай руку, я сам промою. Зажмурься и думай о вискасе.

Мне хочется его ударить, но это можно сделать только локтем, а локоть надежно прижат к теплому боку Виктора. Страх перед обработкой царапины глупый, иррациональный и детский, но он смешивается со страхом перед бывшим мужем и вином в крови, и я плыву.

Вздрагиваю: сначала от нового прикосновения холодной воды, а потом от касания пальцев, которые мягко, но уверенно смывают кровь с ладони. Не смотреть оказывается еще сложнее: так все другие чувства обостряются в разы. Смотреть тоже невыносимо, потому что его пальцы так обхватывают запястье, что невольно в голову лезут мысли о том, с какой легкостью Виктор может его сломать.

Я стараюсь стоять с равнодушным видом, отчаянно скрывая дрожь. Сейчас страх совсем неуместен, мне ведь не делают ничего плохого. Но на краешке сознания противный червячок все равно шепчет «Совсем нет нужды делать это так близко. Совсем нет нужны так прикасаться. И уже пора остановиться, ведь крови больше нет…».

Кровь действительно остановилась, но Островский не спешит меня выпускать. Не выключая воду, он промакивает мою ладонь бумажным полотенцем и щедро поливает царапину перекисью. Она шипит и я вместе с ней.

– Ну тихо, сейчас пройдет.

Он невесомо гладит основание ладони, там, где сквозь тонкую кожу проглядывают венки. Я с трудом сглатываю, чувствуя, что несмотря на холодную воду, по руке распространяется тепло. И сердце бьется быстрее.

Затем несколькими ловкими движениями Виктор забинтовывает мне ладошку, и получается даже удобно: бинт почти не сковывает движений. Но я все равно злюсь на себя. Думала, стану ребятам хорошей компанией, а вместо этого сначала заставила их всю ночь носиться по лесу, а теперь вот превратилась в беспомощную девицу с забинтованным пальчиком. Бесполезное существо какое-то.

Я вдруг понимаю, что порез обработан и забинтован, а Островский не спешит меня выпускать. И не только выводит горячие узоры на запястье, но и обжигает дыханием шею.

– По-моему, пора заканчивать, – с трудом, дыхание почему-то не слушается, – говорю я.

– Не могу, – получаю хриплый ответ.

Мне не хватает сил вырваться. Не потому что он крепко держит, а потому что сил этих совсем немного. И с каждым новым прикосновением все меньше и меньше. Мое тело перестает слушаться, теперь для него существуют только совершенно новые ощущения.

Для себя я давно решила, что секс и все к нему относящееся – не моя история. Бывают же асексуалы, правда? Меня не трогали околоэротические сцены в фильмах, не интересовали любовные романы. Иногда – еще до замужества – я влюблялась, но верхом фантазий были прогулки за ручку и нежные поцелуи, которые имели совсем не сексуальный подтекст.

Так странно в двадцать три года вдруг обнаружить, что существуют эмоции, которых я раньше не испытывала. Что тело может отзываться такой волнующей дрожью, а низ живота сводить всего лишь от того, как сильные руки ведут по бедрам, приподнимая край платья.

Я пьяна. Черт.

Слишком пьяна, чтобы взять себя в руки. Достаточно пьяна, чтобы кайфовать от прикосновений мужчины, которого вроде как ненавижу.

Брызги от ледяной воды, которую никто и не подумал закрыть, резко контрастируют с касаниями горячей ладони. Я чувствую, как сердце пропускает удары, один за другим, и как тело наливается тяжестью, а голова идет кругом.

Со мной что-то не так. Что-то сломалось, ведь так не бывает. Нельзя одновременно ненавидеть и сгорать от желания. Это вино или… или что-то в голове перемкнуло, и завтра я пожалею! Если не заставлю его остановиться, то пожалею!

Но вместо этого, когда рука Островского поднимается выше, проникает под резинку трусиков и повторяет все движения там. Одновременно с этим губами он прикасается к моей шее, лаская следы вчерашних поцелуев языком – и они снова горят. Я должна его остановить, должна вырываться так же, как в клубе, но вместо этого, когда по телу проходит разряд тока от осторожной, но уверенной ласки между ног, я выгибаюсь, подставляясь под сладкую пытку всем телом.

Я слышу его хриплое дыхание и чувствую, с какой силой бьется сердце. Мое уже готово остановиться. Я никогда еще не чувствовала ничего подобного, и все сбивает с толку.  И то, что не чувствовала, и то, что не должна. И не с ним, и не здесь, не так… но Виктор как будто точно знает, как надо прикасаться, чтобы мозг отключился, а тело не слушалось. Чтобы внизу живота напряжение достигло максимума.

Чтобы каждый раз, когда он нажимает на пульсирующий клитор, я вздрагивала.

Он пахнет красным вином и шалфеем.

Он прикусывает мне мочку уха, когда я не сдерживаю стон и выгибаюсь, когда внутри все взрывается совершенно ново, ярко. Когда ногти впиваются в его руку, не то умоляя отпустить меня, не то – не останавливаться, потому что с каждой новой волной удовольствия мне все легче и легче дышать.

И все стихает, а сердце – нет. Кожа горит, и накатывает смертельная усталость. Я открываю глаза и встречаюсь с Островским взглядом: мы отражаемся в зеркале над раковиной. Ничего лишнего или пошлого, только лица и часть его руки, обхватившей меня за плечи.

Почему-то кажется, что взгляд через зеркальную поверхность проникает глубже, чем глаза-в-глаза.

– Зачем? – одними губами произношу я.

Вместо ответа Островский разворачивает меня и целует.

Как вчера.

Только медленнее, глубже, увереннее. Без злости, просто потому что понимает: я в такой растерянности, что со мной можно делать все, что угодно. Поцелуи – не самый плохой вариант. Я так и не определяюсь, хочу ему ответить, или нет, но Виктор не собирается давать мне шанс на принятие решения. Языком он раздвигает мои губы, превращая поцелуй во что-то куда более интимное, нежели то, что происходило несколько минут назад.

И снова новое. Потому что я никогда так не целовалась. И даже не думала, что это возможно. Особенно с ним.

– Аврора! Тебе нужна помощь?! Что… Ой!

Лиана испуганно отпрыгивает от двери и с грохотом ее закрывает, а я будто прихожу в себя и отталкиваю Островского.

– Не смей в лес! – успевает крикнуть он мне вслед.

Но я не хочу убегать в лес. Я хочу к себе! Хочу в душ, хочу тереть кожу мочалкой до красноты, смыть с себя его запах, ощущение его рук! Хочу убедить себя, что это был лишь сон! Хочу перестать чувствовать то, что чувствую.

Хочу перестать хотеть его.