Глава 7

Она

— Любимый, ты забыл у меня свой бумажник! — воркует она.

Я сначала не могу поднять взгляд выше ее шеи, со следами царапин — у Никиты колкая щетина.

Нежная, длинная шея, на которой в несколько рядов лежит жемчужное ожерелье. Говорят, жемчуг носят дамы в возрасте, но ей он к лицу.

Выше тонкой шеи — узкое личико, пышные, почти развратные губы, с влажным розовым блеском.

Она протягивает бумажник моего мужа — тот, который дарила ему я.

— Ой, простите, — делает вид, что стушевалась, отступив назад.

Ее глаза направлены мне в лицо.

Она кротко улыбается, продолжая ломать комедию.

— Передадите Нику?

Ее рука с зажатым в ней бумажником продолжает висеть в воздухе. Я не могу заставить себя пошевелиться.

— Это ты… — хриплю я, схватившись за косяк, чтобы не рухнуть.

В горле пересохло, сердце колотится где-то в висках.

— Сука.

Передо мной застыла не случайная женщина с улицы, нет.

Это психолог.

Школьный психолог Марьи!

Розанова Эмилия Александровна.

В памяти всплывают кадры, как черно-белое кино: Марья в слезах, ее лицо с синяками и ссадинами… Крики, слезы и отчаяние.

В выпускном классе у Марьи был роман с одноклассником.

Другая девочка, более популярная, разозлилась, что красавчик предпочел другую девушку и начала буллить мою дочь.

Не в одиночку.

Стаей таких же мелочных, злобных пираний.

Мразючки, которым требовался ремень в больших количествах!

Кошмар, который длился месяцами.

Были драк и синяки. Были волосы, безжалостно искромсанные ножницами.

Были жвачки в волосах и даже какашки в рюкзак.

Я до сих пор помню этот непростой период боли и унижения для Марьи.

Жестокие детки…

И она, эта… Эмилия была школьным психологом, к которому вынудили ходить участниц конфликта.

Марья ходила к психологу.

Но беседы не ограничивались только встречами с дочерью.

Мы… все ходили.

Я, муж и дочь.

Семейные сеансы.

Сеансы поодиночке.

Эта гадина выслушивала, утешала и поддерживала.

Давила на больное, била прицельно и даже в простом разговоре задевала до глубины души.

Я плакала в ее кабинете, Никита молчал, сжав кулаки, Марья рыдала.

Мы были уязвимы, раздавлены.

А она поддерживала, обнимала и вытирала слезы, с улыбкой подавала бумажные платки, обещала, что однажды все изменится.

Неужели… Они все это время крутили шашни прямо у нас под носом?

Вот тварина! Это даже не просто измена. Это плевок в душу.

Это использование нашего горя, нашей боли как прикрытия для своего романа.

На плечо ложится ладонь мужа. Тяжелая, горячая.

— Эмилия, спасибо, но… ты зря так озадачилась тем, что приехала. Я мог бы забрать на… приеме… — он пытается сделать вид, что это просто деловой визит, что она что-то перепутала.

Но меня не обмануть!

Муж чувствует мое напряжение и сжимает плечо сильнее.

Я резко выворачиваюсь от его прикосновения, будто от удара током.

Голос мой звенит от ярости и презрения.

— Почему же зря? — кидаю я ему в лицо. — Зови к столу свою шалаву! Пусть все посмотрят. Пусть все узнают, на кого ты нас променял!

— Арина…

В его низком голосе завибрировало предупреждение.

Мол, не стоит начинать скандал.

— Что? Стыдно? — не унимаюсь я.

Слезы подступают, но я глотаю их.

— Или надеялся, что я буду об этом молчать? Не хочешь признаться детям?

В этот момент в прихожей, привлеченные громкими голосами, в дверях появляются сыновья. Петр и Даниил.

Их лица озадачены, насторожены.

Они смотрят на незнакомую женщину в дверях, на меня, бледную и трясущуюся, на отца, который помрачнел еще больше, став похожим на грозовую тучу..

— Признаться в чем?— раздается голос Петра. — О чем вы здесь секретничаете?