Глава 16 · Графинюшка

— Говорят, вы работников ищете, — наконец произнес Лис. Голос был низким, бархатным, но с металлическим оттенком, будто два камня терлись друг о друга.

— Да, — кивнула я, заставляя себя говорить уверенно под этим испепеляющим, всевидящим взглядом. — Заплатить пока могу только едой. Но как только дела наладятся…

— Наладятся, — он перебил меня, и в его тоне прозвучала такая язвительная насмешка, что у меня по спине побежали холодные мурашки. — Слышал я это. От твоего отца слышал. Пока не приехал тот, с драконьим гербом на карете и жаждой наживы в глазах.

Я почувствовала, как по щекам разливается горячая краска стыда и подхлестнутого им гнева.

— Со мной все иначе, — попыталась мягко возразить ему, но в голосе уже дрожали нотки раздражения.

— Конечно, иначе, — он усмехнулся коротко и беззвучно, и это было похоже на рычание волка перед атакой. — Ты ведь из столицы. В шелках, пусть и потрепанных. Приехала поиграться в хозяйку, понаделять бедняков несбыточными надеждами. Поманить куском хлеба, чтобы они за тебя ворочали эти камни и расчищали твое родовое гнездо. А потом, когда надоест романтика с грязью и нищетой, когда поймешь, что руки болят, а спина не разгибается, ты сядешь в свою карету — если ее, конечно, из грязи вытащат — и уедешь обратно, к своим балам и жемчугам. А они останутся. С еще бОльшими долгами и разочарованием. С пустыми закромами и вымотанными силами. С голодными детьми и злыми женами.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри начала закипать, смывая всю осторожность и благовопитанность, слепая, яростная волна гнева.

— Вы ничего обо мне не знаете! — голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту.

— Знаю, — его глаза, темные и пронзительные, сузились до двух щелочек. — Знаю твой тип. Избалованные фифы, думающие, что одним желанием можно вернуть к жизни мертвое. Ты даже плуг в руках не держала, небось. Только веер да чашку с чаем.

— А ты держал что-то кроме плуга и своего чудовищного высокомерия? — выпалила, делая шаг вперед — навстречу его презрению. — Ты судишь обо всех по себе? По тому, кто ты есть — наемный работник, которому платят гроши, но тот все ранво мнит себя вершителем судеб!

Он не смутился. Напротив, его губы тронула кривая, холодная и опасная улыбка, от которой стало по-настоящему страшно.

— Я знаю цену труду. И цену пустым, сладким обещаниям. Я не буду втягивать других в твое заведомо безнадежное предприятие. Убирайся отсюда, графинюшка. Играй в свои игры где-нибудь в другом месте. Здесь люди и так настрадались.

Мы стояли друг напротив друга, как два враждующих воина на поле боя, разделенные всего парой шагов. Воздух между нами трещал и искрился от непроизнесенных оскорблений и чистой, неприкрытой ненависти. Аленка смотрела то на него, то на меня с испугом и жадным интересом. Кир прижался ко мне, чувствуя животным чутьем накал страстей.

— Этот замок — мой дом! — прошипела я, теряя последние остатки самообладания и чувствуя, как слезы обиды подступают к горлу. — И я буду поднимать его, с твоим позволением или без! А ты… ты можешь и дальше пахать чужую землю и видеть во всех только худшее! Тебе, видимо, так проще!

Я резко развернулась, схватила Кира за руку и потащила прочь, прочь от этого невыносимого, дикого, прекрасного, отталкивающе притягательного и такого ядовитого мужчины.

— Ты ошиблась, графинюшка! — крикнул он мне вслед, и его голос, низкий и ясный, прозвучал как проклятие и предсказание. — Это не игра в добрую фею! И когда ты это, наконец, поймешь, будет уже слишком поздно! Для тебя и для них!

Я шла, не оборачиваясь, сжимая руку брата так, что у него, наверное, побелели пальцы, но он не издал ни звука. Ярость, алая и слепая, пылала во мне, затмевая все. Кто он такой, этот наглый, неотесанный хам⁈ Как он смеет так со мной разговаривать⁈

Но где-то глубоко внутри, под толстым слоем гнева и обиды, шевелилось холодное, неприятное чувство. Оно ползло по душе, вызывая дрожь.

А что, если он… прав?

Деревня встретила нас настороженным, враждебным молчанием. Избы стояли тут еще крепкие, но с проседающими крышами, покосившимися ставнями, заборы кое-как подпирали жерди. Люди, сидевшие на завалинках или копошившиеся на кормальцах — огородах, при нашем появлении замирали, а потом поспешно уходили внутрь или демонстративно отворачивались, делая вид, что заняты чем-то чрезвычайно важным. Воздух был густ и тяжел от невысказанного упрека: «Опять эти господа. Опять несут нам что-то плохое. Неужели снова грядет смута и разорение?».

Таверна «Упрямый бык» располагалась в самом центре, в длинном приземистом здании с крошечными оконцами, похожими на бойницы. Дверь, низкая и потрескавшаяся, заставила меня пригнуться. Внутри пахло дымом, кислым пивом, жареным луком и влажной, непросушенной древесиной, которую кое-где уже тронула плесень. Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку, прорезанному лишь парой коптящих сальных свечей, отбрасывающих на стены гигантские, пляшущие тени.

За стойкой, похожий на высеченную из старого мореного дуба глыбу, стоял хозяин. Широкий в плечах, с руками, которые, казалось, могли с размаху перешибить хребет быку, упомянутому в вывеске. Лысая голова блестела в сумраке, как отлично отполированный булыжник, а седая окладистая борода скрывала половину лица. Маленькие, похожие на свиные, глазки бесстрастно, без капли интереса уставились на нас. На мне, в моем хоть и простом, но явно городском платье, он задержался дольше всего, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на презрение.