Глава 20 · Почти прикосновение

Мужчина вышел из тьмы, словно сама ночь породила его. Беззвучно. Без предупреждения. Лис. Он стоял, прислонившись к косяку двери, безмолвный и недвижимый, словно одна из теней этого замка, навсегда вросших в ее стены. На нем не было рубахи, лишь темные, плотно облегающие штаны, и лунный свет лепил из его торса живую, дышащую скульптуру. Каждый мускул на его животе был вырезан напряжением, тени ложились в углубления между кубиками, подчеркивая нечеловеческую прорисовку пресса.

Широкие плечи, мощная грудная клетка, на которой луна выхватывала причудливый танец света и тени — он был воплощением дикой, первозданной силы. В его черных, спутанных волосах, словно паутинки, запутались серебряные нити лунного света, а в глубине темных глаз плясали крошечные, хищные огоньки, словно угли в пепле.

— Графинюшка не спит? — голос прозвучал тихо, но ясно, низкий бархатный бас, нарушающий ночную тишину, как камень, упавший в стоячую воду лесного омута. Он обжег меня, этот голос, прошел по коже мурашками. — Боится, что мыши украдут последние кружева? Или, может, ей призраки прошлого не дают покоя? Или… может, она ждала кого-то?

Я опустила подсвечник, ибо острое, примитивное желание швырнуть его в это наглое, прекрасное, дьявольское лицо яростно боролось во мне с внезапным, идиотским облегчением, что это не наемный убийца Джардара. И с чем-то третьим, темным и влажным, что зашевелилось внизу живота при виде его обнаженного торса, влажного, будто он бежал сюда через ночные поля.

— Что вы здесь делаете? — прошипела, делая шаг вперед, навстречу этой ночной загадке, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Решили проверить, не украла ли я фамильные портреты для растопки? Или, может, счетчик поставили у входа, чтобы учесть каждый мой неверный шаг? Или просто решили продемонстрировать свою… физическую состоятельность в столь неурочный час?

Бестия, видя, что хозяйка взяла ситуацию под контроль, перестала шипеть, но не спускала с него глаз, свернувшись у моих ног клубком напряженной бдительности, ее шерсть дыбом.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно, лишь уголки его глаз, этих бездонных колодцев тьмы, дрогнули. Он медленно, с хищной грацией, оттолкнулся от косяка и сделал шаг ко мне. Его движения были плавными, как у большого кота, готовящегося к прыжку. Каждый шаг был наполнен сдерживаемой силой.

— Интересно стало, — произнес Лис, и его голос стал тише, интимнее, отчего по моей спине пробежал ледяной озноб, смешанный с пьянящим жаром. — Шум стоял днем такой, будто армию тут расквартировали. Решил посмотреть, не начала ли ты замок на дрова разбирать, чтобы в столицу с деньгами сбежать. Проверить, оправдываешь ли ты мои самые худшие ожидания. Или… вдруг разочаровываешь.

Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, вдыхала запах — не просто дыма и хвои, а чего-то дикого, горького, возбуждающего, как сам ночной ветер. Мое сердце колотилось, как пойманная птица.

— О, как трогательно! — скрестила руки на груди, чувствуя, как знакомый, уже почти родной гнев придает мне сил, пытаясь скрыть дрожь в коленях. — Ваша забота просто умиляет! Можете спать спокойно, я пока только сорняки выношу. Но список на будущее составлю, непременно включу в него пару балок из вашей хижины! И, возможно, ваше высокомерное самодовольство в придачу!

— Моя хижина, как ты ее высокомерно назвала, стоит на твердой, не заложенной несколько раз земле, а не на долгах и фантазиях, — парировал он, и его глаза, полыхнувшие золотистым огнем, сузились до опасных щелок. Наклонился ко мне, и его горячее дыхание коснулось моего лица. — И я не заставляю голодных, настрадавшихся людей горбатиться за миску похлебки да сладкую сказку. Я не торгую воздухом, графиня.

Это было ударом ниже пояса, точным и безжалостным. Мигом вскипевшая кровь бросилась мне в лицо, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

— А что вы предлагаете им, о мудрейший из отшельников? — голос мой задрожал от ярости и от чего-то еще, от того, как его близость сводила меня с ума. — Сидеть сложа руки и смотреть, как их дети пухнут с голоду, и гордиться своей кристальной принципиальностью? Да, я не могу заплатить им золотыми! Но я даю им еду, кров над головой и, да, надежду! А вы? Вы что им даете? Кроме своих язвительных комментариев, сделанных из безопасной тени вашего леса⁈ Вы прячетесь, Лис! Прячетесь от мира, от людей, от самой жизни!

Мы стояли друг напротив друга в призрачном лунном свете, как два зверя, готовые в любой миг броситься в драку, чтобы когтями и зубами доказать свою правоту. Грудь его вздымалась, и я видела, как играют мускулы на его торсе, чувствовала магнитное притяжение, что тянуло меня к нему, вопреки всему — вопреки гневу, обиде, здравому смыслу.

Но в его взгляде, пристальном и изучающем, уже не было той прежней, леденящей ненависти. Было что-то другое… Напряженное любопытство. Недоумение. И… голод? Словно он увидел перед собой нечто, что начисто отказывалось вписываться в приготовленную им для меня тесную канву «избалованной столичной фифы». Достойный противник или… добыча?

Лис молча смотрел на меня несколько томительных, тягучих, как смола, секунд, его лицо в полумраке было нечитаемо.

— Надежда — плохое топливо для печки, — наконец произнес, и в его голосе прозвучала не язвительность, а какая-то усталая резонность. — Зимой от нее не согреешься. — Он медленно, не отрывая от меня горящего взгляда, поднял руку.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его пальцы, шершавые и обжигающе горячие, почти коснулись моей щеки, остановившись в сантиметре от кожи. От этого почти прикосновения по всему телу пробежал разряд.

Его слова повисли в воздухе, густые и многозначительные. Пальцы все так же парили в миллиметре от моей кожи, и все мое существо кричало, требовало этого прикосновения, этого завершения.

И прежде чем нашлась что ответить, прежде чем мое тело предательски не качнулось ему навстречу, он резко развернулся. Его тень скользнула по стене, и он бесшумно растворился в темноте коридора, будто его и не было. Только легкое движение воздуха, пахнущего дымом, хвоей и чем-то невыразимо соблазнительным, и настороженное подергивание ушей Бестии выдавали его недавнее присутствие.

Я осталась стоять одна посреди лунного зала, с бешено колотящимся сердцем и путаницей в голове. Он пришел… просто посмотреть? Убедиться, что я — именно та, кем он меня считает? Или он пришел проверить границы? И если да, то почему в его глазах в последний миг читалось почти… дикое желание?