Глава 36 · Договор

Гром скептически, будто беря в руки змею, взял брусок, понюхал, потом с силой потер, растопырив заскорузлые пальцы. Его люди переглядывались, в их глазах читалось любопытство, смешанное с недоверием.

— Слово у тебя за нее, Лис? — сурово, глядя прямо на него, спросил Гром.

— Слово, — без колебаний кивнул Лис. — Она не бросает своих. И платит исправно. И дерется, если надо. Проверено.

И тут, словно по мановению волшебной палочки, из-за повозки, нарушив все мыслимые и немыслимые клятвы о молчании, выскочили наши «невидимые шпионы».

— А еще она того дракона, бывшего мужа, прогнала! — выпалил Кир, краснея от собственной смелости.

— И мыло у нее лучшее в мире! — не отставая, добавила Аленка, упирая руки в боки. — И кошка у нас графьёв, которые плохие, ест! Честное слово!

В наступившей гробовой, оглушительной тишине было слышно лишь потрескивание углей в костре и то, как Бестия, проснувшись от шума, громко и неспешно зевнула, будто говоря: «Да-да, все верно, подтверждаю».

И Гром вдруг рассмеялся. Его смех был громовым, раскатистым, как обвал в горах, и на удивление заразительным. Он отозвался эхом в скалах, и скоро к нему присоединились и другие горняки.

— Ну, коли так! — сказал он, наконец, вытирая слезу и протягивая мне свою могучую, заскорузлую, как дубовая кора, руку для рукопожатия. — Раз дракона прогнала, да еще и с такими бойкими советчиками, да под руку с Лисом ходит — значит, свой в доску человек! Не чета тем столичным шелкопузам! Договорились, мадам Дэй. Глину будете получать. А мыло ваше, признаться, и впрямь пахнет куда лучше, чем то дерьмо, что мы из города за бешеные деньги тащим!

Мы заключили сделку, скрепленную не бумагой, а крепким рукопожатием и взглядом, полным уважения. На обратном пути я сидела в подпрыгивающей повозке, держа в руках как драгоценный трофей образец белой, как первый снег, удивительно жирной на ощупь глины, и чувствовала себя не просто победительницей, а частью чего-то огромного, настоящего и прочного, как эти самые горы.

Я смотрела на Лиса, на его уверенную спину, на то, как ветер треплет темные, непокорные волосы, и сердце мое наполнялось такой теплой, сладкой и тяжелой благодарностью и нежностью, что, казалось, вот-вот выплеснется через край и затопит все вокруг.

— Спасибо, — тихо сказала ему, когда он уже у замка, у самой двери, подавал руку, чтобы помочь мне сойти.

— Не за что, партнер, — так же тихо ответил он, и его сильные, шершавые пальцы задержались на моей руке на одно лишнее, многообещающее мгновение, посылая по коже разряд теплых искр.

А наши «шпионы», тем временем, уже вовсю, сбивчиво и наперебой, рассказывали сбежавшимся Горацию и Агафье, как они «победили суровых горных великанов одним только словом». Бестия, следуя за ними по пятам с чувством собственного достоинства, важно несла в зубах подобранную у дороги большую сосновую шишку — свой скромный, но гордый трофей.

Я смотрела на эту суматошную, живую, родную картину и не могла сдержать счастливой улыбки. У нас отныне были союзники в горах, белая глина в руках и растущее, как горный ручей после весеннего таяния снегов, новое, трепетное и такое сильное чувство здесь, в самой глубине сердца.

Герцог Лортанский со своими бумажными угрозами и спесью казался теперь таким далеким, почти призрачным и незначительным. Наша общая крепость, сложенная из мыла, упрямства, верных друзей и этой новой, хрупкой связи, становилась все прочнее и неприступнее с каждым днем.

Тот день, последовавший за нашей победной поездкой, был похож на спелый, сочный персик — золотистый, благоухающий и налитый сладким, почти осязаемым соком покоя и удовлетворения.

Мы с Лисом проводили первые испытания новой партии мыла с белой глиной. Оно получалось поистине удивительным — нежным, как крем, но твердым и упругим, а пенилось оно пышным, стойким облаком, которое пахло… пахло успехом.

В воздухе лаборатории витал свежий, бодрящий аромат мяты и чабреца, смешанный с более глубоким, основательным, землистым запахом самой глины. Это был запах нашей с ним общей, выстраданной победы.

Лис, стоя у медного котла, медленно и методично помешивал загустевающую массу длинной деревянной лопаткой. Его рукава были засучены до локтей, открывая сильные, рельефные, загорелые предплечья, по которым стекали капельки пота. Солнечный луч, пойманный в ловушку запыленного окна, играл в темных, непокорных волосах, и я поймала себя на том, что просто смотрю на него, затаив дыхание, забыв о котле, о мыле, обо всем на свете.

Он почувствовал мой взгляд, обернулся, и в обычно таких серьезных глазах вспыхнула и заиграла та самая, теплая, смущенная искорка, от которой у меня по всему телу разливалось сладкое, парализующее тепло.

— Нравится? — спросил тихо, и в низком голосе звучала не привычная насмешка, а что-то новое, смущенно-нежное и вопрошающее.

— Очень, — прошептала в ответ, и в этом одном слове заключалось гораздо больше, чем просто оценка качества мыла.

И в этот самый хрупкий, идиллический миг, словно сама судьба решила вставить свое слово, в лабораторию, сломя голову, без стука, ворвались Кир и Аленка. Их лица, обычно такие румяные, были мертвенно-бледны, глаза — огромные, полные неподдельного ужаса.

— Тэя! Лис! — запинаясь и задыхаясь, выдохнул Кир, хватая меня за подол платья. — Там… там он! У ворот!

— Дракон! — прошипела Аленка, ее пальцы впились мне в руку. — Настоящий! Приехал на большой-пребольшой черной карете, с солдатами! И смотрит… он так смотрит, как будто все уже его!