24. Прийти в себя от морока

— Ви-и-ик… Ви-и-ика-а-а…

Дикая мешанина образов, почему-то расцвеченных красным, крутится перед глазами вертолетными лопастями.

Так вот вы какие, вертолетики… Первый раз в моей жизни такое. И это, наверно, даже приятно, голова так кружится славно… Вот только тошнит. И стон этот рядом, словно привидение ноет и ноет, ноет и ноет…

— Ви-и-и-и… Ай…

Стон обрывается грохотом, на который, волей-неволей, приходится открывать глаза.

Тупо упираюсь взглядом в обшарпанные обои. Где это я?

И откуда опять эти гребанные стоны? Надо найти привидение, и, нахрен, упокоить уже, чтоб не мучилось…

Разворачиваюсь на раздражающий звук и вижу вяло шевелящееся на полу тело. До этого оно, похоже, лежало рядом со мной на продавленном диване.

Моргаю, пытаясь понять, кто это. Морщась от яркого света, сажусь на диване. Усилим воли торможу ускорившиеся вертолетики. Потом. Все потом. Сначала оценка реальности.

Так. По виду — съемная комната, похожая очень на ту, в которой я жила когда-то. Грязновато, обшарпано, старая мебель.

Какого хрена я вообще тут?

— Ви-ка… Вик… Бля… Дай воды…

Тело поднимает голову, и мне, наконец, удается его идентифицировать. Сашка, приятель Валерки.

И какого хера происходит?

Закрываю глаза, открываю… В голове пустота. Полная. Звенящая болью.

Последнее воспоминание — Тимур, сидящий в випе, и ласково жмущаяся к нему красотка.

Тут же начинает тошнить, и я бегу в ванную.

После объятий с унитазом становится существенно легче, умываюсь ледяной водой, морщась от брезгливости, протираю туалетной бумагой заляпанное зеркало, чтоб посмотреть на себя.

И вот лучше бы не смотрела.

Глаз-то все равно не видать. Монгольская дева, бляха муха. Губы распухли, словно… Целовалась много… Я? Я? Паника накатывает жуткой волной, начинаю торопливо осматривать себя.

Фух… Нет, полностью одета, трусы на месте, кроме распухших губ — никаких признаков моего внезапного сумасшествия.

Прополаскиваю рот, приглаживаю лохматую голову… Контрольно щурюсь в зеркало. Красотка, чего уж там.

Иду на кухню, хватаю чей-то чайник, в котором плещется вода, прополаскиваю под краном стакан. Долго пью воду.

В голове наступает прояснение. И вот это прям зря. Потому что это вчера я была в коматозе от ситуации с Тимуром и его внезапного предательства. А сегодня… Сегодня я в себе уже. Настолько, что лучше бы как вчера — в коматоз опять. Пожалуй, я начинаю понимать, как на таблетки успокаивающие, например, подсаживаются. Неплохой способ не-быть. Просто заглушить боль, забыть о ней. Ни о чем не думать, ничем не болеть…

Но у меня другой склад характера. Не получается надолго отключаться.

Тимур… Интересно, он меня искал? Где мой телефон?

Захожу в комнату со стаканом воды, выливаю половину на вяло стонущего на полу Сашку, а остаток сую ему в руку.

— Давай, приходи в себя, урод.

Голос у меня низкий почему-то, хриплый. Словно кричала много… Или плакала… Наверно, кричала. Плакать я не собираюсь. Не мое это.

Наблюдаю, как Сашка со стоном садится на полу, трет мокрое лицо дрожащей ладонью, пьет воду.

Жду, когда поднимет на меня взгляд.

— Ну, рассказывай, чем напоил меня вчера?

— Отвали… Мне плохо… — Сашка пытается встать, с третьей попытки ему это удается. Я не мешаю идти по знакомому маршруту до туалета, раковины и, наконец, кухни.

За это время заливаю еще чайник, кипячу, нахожу чьи-то пакетики чая.

Мерзость страшная. Отвыкла я от этого. Бляха муха, как быстро привыкаешь к хорошему, перестаешь это ценить… И одного вечера хватает, чтоб вернуться с небес на землю…

Телефона моего нет в квартире, и уже вспомнила, куда его дела.

Раздолбала об асфальт.

Где-то у очередного кабака, в который мы с Сашкой завалились этой ночью.

А перед этим я говорила с Тимуром…

Он что-то рычал… Сначала озабоченно, потерял меня, урод, да… Потом злобно, потому что услышал за заднем плане мужской гогот и музыку.

— Мышь… Ты чего творишь-то? Мышка? — неожиданно тихо и растерянно спросил он.

Меня эта растерянность в голосе так почему-то резанула, так разозлила… Что я творю, значит? А ты? Ты чего творишь? Ты же обещал! Обещал же! Зачем из меня дуру делать? Зачем врать? Ну перестала нравиться, скажи! Просто скажи! Мы же договаривались!

Я хотела ему это все выплеснуть… Хотела. Но почему-то не могла. Слезы текли постоянно по щекам. Наверно, от выпитого. От той дряни, что дал Сашка, а я, дура, в себя влила…

— Развлекаюсь я! — не понимаю, почему именно эта фраза вылетела… Захотелось сделать больно. И, судя по тишине в трубке, мне это удалось вполне. Хотела еще что-то сказать, но тут вперся Сашка, обнял меня, заорал в ухо:

— Ты чего, Вик? Это твой папик? Скажи, что будешь утром!

Я извернулась, оттолкнув придурка куда-то в толпу, вышла на улицу, глотнула летней свежей ночи. Но в голове не прояснилось. Наоборот, как-то все хуже стало. Муторней.

— Это кто, Мышь? — голос Тимура можно было вместо лезвия к рукоятке ножа приматывать, — ты где? Я сейчас приеду и мы поговорим.

— Пошел ты нахер! — заорала я, пытаясь сглотнуть эту боль, которую он своим тоном причинял, — ты мне — никто, понял? Права не имеешь меня ограничивать! Я же тебя не ограничиваю!

— Мышь!

Но я больше не желала слушать его. Боль требовала выхода, и я кинула на асфальт смартфон и долго с удовольствием била его пяткой, пока не разломала на кучу мелких деталек. После этого запнула все в кусты и вернулась обратно в кабак.

Сашка встретил меня у входа, смеясь, потащил в другое место.

Сунул по пути какую-то фигню в жестяной банке, я выпила, потому что было уже плевать на все. Упоительное желание саморазрушения накрыло с головой настолько, что, кажется, предложи мне кто-то что-то плохое сделать… Я бы не задумалась, сделала… Просто, чтоб прекратить это все, наконец. Перестать болеть.

Сашка был не меньше меня на жоре, веселый каким-то больным весельем. Он говорил, что у него что-то произошло, но я не запомнила даже, что именно. В тот момент мне было настолько пофиг на него, и на себя, и на всех, что нормально воспринимать реальность не получалось.

Мы таскались до утра по злачным местам столицы, а утром, похоже, приперлись сюда и вырубились.

Губы у меня распухли от слез. Горло болит по той же причине. Так орала на улице, у кого угодно заболит.

Но это все фигня. Главное-то в другом.

Пью горячую гадость, практически с наслаждением ощущая, как болит все внутри. Болит… Значит, живая, правда? Вчера-то не болело. Вчера я мертвая была.

Сашка вползает на кухню уже слегка похожим на человека.

— Чай! Вика, люблю тебя! — присасывается к кружке с долгим стоном счастья.

— Пошел ты, — тут же реагирую я, — чем напоил меня вчера?

— Не понравилось, что ли? — косит Сашка красным глазом, блаженно выдыхая над кружкой, — а и не сказать было… Довольная такая…

— Тварь ты, — качаю я головой, встаю и топаю на выход. Сумка при мне, и в ней даже все на месте, кроме телефона.

— Иди нахер, — тут же отзывается Сашка, — все бы такие! И Валерка, сучка… Вик! Ну погоди, Вик! Хочешь секса?

— Ага, мечтаю, — обуваюсь и выхожу в грязный подъезд.

— Ну и дура! — обиженно орет мне вслед Сашка, — все вы дуры!

Киваю, полностью соглашаясь с ним.

Дура. Еще какая. Вчера надо было подойти, поговорить. Гордость свою тупую не тешить, а выяснить ситуацию… А я…

Вздыхаю, инспектирую сумку на предмет налички и карточки метро. Надо же как-то добраться до дома. Тимур… Если он искал меня… Искал, скорее всего. Не хочется думать о нем совсем уж плохо. Конечно, после того, что произошло, вряд ли получится вернуть…

Мысль эта приносит боль. Закусываю губу, моргаю, пережидая приступ.

Спокойно, Вика, спокойно… Поиграла в сказку, хватит…

Все, что сейчас можно сделать, это просто поговорить, чтоб не ощущать себя дурой, о которую просто вытерли ноги. Тимур… Он не такой же. Не такой.

Или я — окончательная дура.

Именно в этой мысли я и утверждаюсь чуть позже, прячась на детской площадке и рассматривая Тимура, красивого, как обычно. И хмурого немного, но, в принципе, в пределах нормы.

Он идет к машине, открывает переднюю дверь для спутницы.

Той самой, шикарной девушки, что вчера вечером полировала языком ему ухо.

Выходят они из подъезда дома, в котором я живу последний месяц… Жила. Теперь уже жила.

Смотрю, как они садятся в машину, успеваю пригнуться и нырнуть за домик на детской площадке, когда Тимур, перед тем, как сесть за руль, неожиданно разворачивается и осматривается. Словно чувствует мой взгляд.

Жду, когда уедут.

И иду в квартиру.

Надеюсь, они не трогали мои вещи.

А слез так и нет. И это означает, что я прихожу в себя от морока.