Глава 45 Ключ к спасению

Киллан Никогда в жизни не гнал на такой скорости. Телефон Адрианы отвечает предательским автоответчиком, а маячок минут десять как замер на одном месте. Готов выдрать руль от ярости на себя самого. Какого черта я решил сократить путь? Нас с Домиником чуть не загребли в участок, когда мы стали раскидывать ограждения, выставленные дорожными рабочими, и мне пришлось повернуть назад, чтобы объехать по другой трассе. Мы потеряли драгоценное время, и виноват в этом я и только я. К дьяволу! Если с ней что-то случится… Если урод хоть пальцем ее тронет… В данную минуту меня не волнует, кто мои родители, потеряет ли моя семья почет и уважение, закроют ли меня в тюрьме. Убью ублюдка. На улице смеркается, что сильно осложняет наши поиски. Вокруг поля и леса, а до ближайшего населенного пункта около пятидесяти миль. – Килл, сворачивай, тачка там! – подсказывает Доминик, всю дорогу следящий за местоположением своей машины. Бью по тормозам, проскочив поворот на неприметную дорогу. Судя по всему, по ней мало кто ездит. Белый Land Rover виднеется между деревьями, и я очень надеюсь, что Адриана дожидается нас внутри. Красная точка на экране моего смартфона указывает на место немного дальше отсюда, но погрешность обнаружения никто не отменял. Мы синхронно выскакиваем из Chevrolet, но уже через мгновение разочарование обдает отрезвляющим душем. Ее здесь нет, а если верить приложению, телефон Адри в трехстах футах от нас. – Черт, куда она делась? – обхожу машину, высматривая следы борьбы или чего похуже. Не обнаружив ничего подозрительного, машу другу рукой в сторону деревьев: – Идем в ту сторону. Пробравшись через дебри, мы выходим на открытый участок, и я, черт возьми, почти не удивляюсь при виде Maybach сенатора Чака Шилдса в проеме открытых ворот. Он припаркован возле небольшого здания рядом с жилым домом. Территория не выглядит охраняемой, но я запихиваю поглубже желание громко позвать Адриану, опасаясь спугнуть преступников. – Килл, какой план? Он может быть не один, – понижает голос Доминик, когда мы беспрепятственно подходим к забору. – Нас тоже двое, – злостно цежу я, сжимая кулаки. Внезапно открывается дверь постройки, и полутьму располосовывает оранжевая вспышка. Дыхание сбивается с прежнего ритма. Врожденные инстинкты воина вопят о приведении всех ресурсов в боевую готовность. Вижу, как две фигуры спешат к машине, крича друг на друга, а затем к ним присоединяется кто-то третий, подбежавший со стороны дома. Среди них абсолютно точно нет Адрианы. Рассудок еще не может знать наверняка, а то неизмеримое чувство, что давно поселилось во мне, успевает все сопоставить за долю секунды: моя Адри там. Внутри этого чертового сарая, из щелей которого начинает валить черный дым. Я делаю неосознанный рывок вперед, и громкий возглас Ника за спиной пробивается сквозь ширму моего личного ада: – Киллан, ключ! Спасай ее! Maybach газует с места, поднимая в воздух пыль, и я без лишних слов понимаю, что Доминик собирается последовать за ним. Швыряю ему брелок от Chevrolet и успеваю отскочить в сторону от машины сенатора, пронесшейся через ворота. Ник скрывается в зарослях, и я бросаюсь вперед, не тратя ни секунды на оценку обстановки. Я не могу потерять ее. Когда достигаю здания, огонь вовсю пожирает один его угол. С единственной мыслью о том, чтобы Адри находилась как можно дальше от этого места, приоткрываю дверь и, заслонив пол-лица своей же курткой, просачиваюсь в щель так, чтобы впустить с собой минимум воздуха. – Адриана! – кричу во весь голос, не в силах что-либо разобрать перед собой. Дым заволок почти все помещение, уплотняясь к потолку. Здесь адски жарко, но в участке, охваченном огнем, моей Ри, к счастью, нет. – Адриана! – ору еще громче, пробираясь вперед на полусогнутых. Обхожу горящие куски материала, с треском падающего с боковых стен, и, наконец, вижу ее, свернувшуюся клубочком на полу в дальнем углу. Опрометью кидаюсь к ней, поднимая повисшую голову обеими ладонями. Всего одно соприкосновение наших взглядов – и облегчение обрушивается на меня градом. – Ты жива… Жива… – исступленно покрываю щеки и лоб мелкими поцелуями, чувствуя себя самым счастливым. – Киллан, – она начинает плакать при виде меня. – Ты здесь. – Где же мне еще быть? Без промедления приподнимаю Адриану с пола и только сейчас замечаю, что ее руки пристегнуты наручниками к трубе. Торопливо осматриваю их и с силой тяну цепь в разные стороны. Дергаю, дергаю… Но результата ноль. Только не это. Только не это… Мимолетное облегчение вмиг перевоплощается в отчаяние. Трясу трубу, как обезумевший. Хочу разломать ее, выдернуть или раскрошить к чертям, но она не сдвигается ни на дюйм. – Я вспомнила. Я все вспомнила, – всхлипывая, Адриана произносит то, о чем я мечтал столько лет. Но теперь все это неважно. Без нее ничто не будет важным. Каким же я был дураком. – Ри, мы обсудим это потом. Дыши реже, – на время останавливаю ее, чтобы она не усугубляла наше положение. – Все будет хорошо. По-другому быть не может. Не может! Отшвыриваю ногой доски и коробки, лежащие неподалеку. Расчищаю зону вокруг нас от всего, что может воспламениться. Наспех снимаю с себя куртку и сажусь на пол напротив Адрианы. Уткнув ее лицом в свою грудь, накрываю сверху этим подобием защитного одеяла и обнимаю, создавая более безопасное пространство для дыхания. Отравление дымом может настичь быстрее, чем до нас успеет добраться пламя. Достав телефон из кармана, набираю отцу и выкладываю все как есть: «Адри в наручниках. Я с ней. И еще, пап… Нам нужен целый арсенал огнетушителей. Пусть твои ребята поторопятся». Думаю, спасателям будет несложно понять, куда ехать. Судя по тому, что огонь перекинулся на потолочные балки, наш сарай светится издалека, как гребаный маяк. Беспорядочно озираюсь вокруг в поисках чего угодно, что поможет освободить ее руки. Желательно, проволоку. Да даже гвозди меня выручили бы, черт возьми. На летних каникулах в Испании Брайан учил нас с Ником не только боевым приемам… Но в зоне видимости только горящие стеллажи, к которым не подступиться. Пожар распространяется слишком быстро. Слишком. – Киллан, – зовет меня Адри слабеющим голосом и поднимает ко мне лицо. – Пожалуйста, уходи отсюда. Прошу тебя. В ее глазах собираются слезы, и я сцеловываю каждую. Хмуро смотрю в ее глаза, не понимая, как она может допускать мысль о том, что я оставлю ее здесь. Никогда. – Глупая, – улыбаюсь ей, убирая прилипшие пряди волос со лба. – Без тебя я не смогу, знаешь? Никогда не мог. И не планирую. Ты бы ушла? Пару мгновений она просто вглядывается в мои глаза, словно ищет в их глубине правду, но я открыт перед ней. Ни разу не врал. Кроме тех случаев, когда убеждал всех, что она меня бесит. – Скажи, что ты жалеешь о поцелуе со Скай, – просит с укором в слабеющем голосе. – Очень жалею. Ты простишь меня? Адриана возвращает мне улыбку, если так можно назвать дрогнувшие губы. Но я прочитал прощение по глазам. Это самое главное. Не разрывая наших взглядов, расстегиваю молнию ее куртки, облегчая ей дыхание, и поднимаю скованные руки над головой. Подныриваю под них, чтобы она обняла меня. Прямо так. Через трубу. Свою куртку накидываю куртку на нас обоих, погружая в мнимый затемненный кокон. Вдавливаю Адри в себя и прижимаюсь своими губами к ее пересохшим. Каждой порой ощущаю ту родственную связь, что заставляет сердце биться во весь опор. Будто чем больше этот мышечный насос накачает крови, тем быстрее он сможет достучаться до своего близнеца в теле напротив. Чувствую, как обмякают руки, обнимающие мою шею, но продолжаю вдыхать в Адриану жизнь, почти забыв о том, что мы посреди огненной бури. Пот пропитывает всю одежду насквозь. Глаза слезоточат от едкого дыма. Или не только от него… – За нами вот-вот приедут, – сиплю ей в рот из-за припекающей гари, обложившей горло. Мозги, по ощущениям, тоже расплавляются. – Нам нужно протянуть время. Ты нужна мне, слышишь? – Я люблю тебя. Так сильно люблю… – бормочет Ри еле слышно. – Мне ужасно жаль, что я ничего не сказала раньше. Я не знала… Не думала, что… – Ш-ш-ш, – успокаиваю ее, стискивая крепче. – Все потом. Потом… Какое-то время мы просто молчим, прислушиваясь к звукам извне, но треск огня – наш единственный шумовой фон. – Навсегда вмес-сте? – надломленный вопрос самой любимой хулиганки окончательно пробивает брешь в моей толстокожей броне, выпуская на свободу того пацана, который впервые отправился с родителями в дом Линденов на светский прием. Не хотел, отпирался как мог, желая избежать скукотищи, а сейчас понимаю, что это и есть то, что называют судьбой. Эта синеглазая красивая девочка – моя судьба, и я сделаю все, что в моих силах, лишь бы она жила как можно дольше. Мы должны продержаться, даже если это будет означать конец. Я разделю его вместе с ней. – Навсегда, – шепчу уверенно в ее волосы. Прижимаюсь щекой к щеке и начинаю рассказ, который не успел озвучить. Выкладываю все, что хранил в себе с нашей первой встречи. Если Адриана и вспомнила об этом, ей неизвестна моя версия, а она вышла довольно забавной. Не знаю, слышит ли меня Адри, но я не останавливаюсь. Рассказываю, рассказываю… Вспоминаю наши переписки, припоминаю короткий нескладный стишок собственного сочинения, отправленный ей на День Святого Валентина. Признаюсь, что влюбился в нее гораздо раньше, чем она считает: в ту минуту, когда получил от нее наш рисунок. Заверяю, что не было ни единого дня без мыслей о ней. Обещаю, что сделаю самой счастливой… Секунды перетекают в минуты, а минуты в вечность. Тело Адрианы тяжелеет, и я прикладываю ладонь к области ее сердца, чтобы ощущать его биение. Чтобы она на физическом уровне чувствовала, что я рядом. Что я готов уйти вместе с ней, если так суждено. И в тот момент, когда надежда на спасение начинает блекнуть и истлевать вместе с полыхающими стенами, ключ к нему неожиданно находится сам. Черт, как я мог забыть? Как? *** ФЛЕШБЕК. ОКОЛО 10 ЛЕТ НАЗАД… Киллан – Мам, мы надолго сюда? У меня игра через два часа, – напоминаю маме на всякий случай. Хотя вряд ли она забыла, если учесть, что я говорил об этом минут десять назад. – Сынок, наберись терпения, хорошо? У папы здесь встреча с важными дядями. – Ласковое поглаживание по волосам должно было, наверное, успокоить, но эффект получился обратный. Она так делает всегда, если не получается сдержать обещание. Выходит, мы застряли в этой унылой дыре надолго. Родители уже бывали здесь. Почему они не могли снова обойтись без меня, как и в предыдущие разы? Чувствую себя глупо и неудобно в дурацком костюме и бабочке. Она щекочет своими углами подбородок каждый раз, когда я смотрю по сторонам. В глазах рябь от черно-белых одежд на взрослых, поэтому яркие пятна на стене вдоль лестницы цепляют взгляд. Подхожу ближе и начинаю их разглядывать. Странные картины. Ничего непонятно, но есть в них что-то… Чудаковатое. Это похоже на рисунки, которые мне совал под нос школьный психолог после очередного вызова к директору из-за драки. Не знаю, что она проверяла и какие выводы делала, но от меня требовалось долго-долго смотреть в одну точку этой цветной абракадабры, а потом озвучивать то, что вижу. Если честно, ничегошеньки я не видел, но всегда изворачивался, выдавая то, что должно было порадовать приставучую тетку: говорил, что рассмотрел цветы, солнце, небо, деревья, животных и все в таком духе. В общем, строил из себя Святого Киллана, от одного присутствия которого щебечут птицы, расходятся тучи и оживают мертвецы, а не ревут неудачники с разбитыми носами. Чем дольше я залипаю на картине, висящей возле лестницы, тем больше меня начинает глючить. Изначально она напоминала россыпь разноцветных осколков разных форм, но теперь мне чудится грустное женское лицо. А несколько геометрических фигур, выстроенных в ряд, похожи на крупные капли слез. – Как тебе? – вздрагиваю, услышав девчачий голос возле уха, и поворачиваюсь к его источнику. На ступеньке повыше стоит девчонка, разглядывающая меня с преувеличенным интересом. Судя по росту, моя ровесница или около того, но выглядит повыше из-за шалаша на голове. Другим словом невозможно описать то, что соорудили из ее волос. На ней пышное желтое платье, в котором она смотрится как пузатый золотой колокол. Наверняка предки заставили вырядиться именно так. Видел еще несколько девчонок в похожих платьях аналогичного цвета. Типа местного правила, наверное. – Ты глухой? – снова спрашивает она, пока я затерялся в ее необыкновенных глазах: цвета моря в ясный день. Никогда не встречал у живых людей таких ярко-синих глаз. Да и у неживых, в общем-то, тоже. – Нет, – спохватываюсь я. – А тебе? – Что «мне»? – посмеивается синеглазая, будто не поняла, что я ответил на самый первый вопрос. Надо мной смеется? Почему-то захотелось щелкнуть по ее маленькому носу, чтобы она знала, какие последствия ждут тех, кто ржет над Килланом Кроу. Но я должен быть воспитанным, поэтому вместо этого важно убираю руки в карманы. Которых на этих брюках нет. Какой болван их шил? Сделав вид, что так и так планировал обтереть ладони о штанины, отвечаю на вопрос, заданный минуту назад. Наверняка девчонка думает, что я тормоз. – Тебе самой нравится? Ее блестящие губы изгибаются плавной дугой, и она, ни капли не смущаясь, наклоняется к моему уху и шепчет: – По-моему, это отстой. От нее пахнет чем-то фруктовым. Жвачкой? Мне ни с того ни с сего тоже захотелось попробовать именно такую. Решив, что на сегодняшний вечер у меня найден партнер по несчастью, соглашаюсь, неопределенно пожав плечами, хоть это и нечестно по отношению к художнику. Или художнице? Я-то рисовать совсем не умею. Откуда мне знать, отстой это или нет? Это то же самое, как если бы какая-нибудь девчонка впервые пришла на футбол и заявила, что вратарь – это не футболист просто потому, что он всю игру стоит в воротах. – Наверное, дочка хозяев рисовала, – предполагаю я, повертев головой по сторонам в поисках той самой дочки. Я ее еще не видел. Краем уха слышал, как родители обсуждали семью Линденов, но мне было неинтересно, поэтому не придавал особого значения этой теме. Но, скорее всего, она должна выделиться из толпы, как и ее родители. Что за несправедливость? Почему гости должны выглядеть заводской партией клонов, а они – как те, кто этих клонов производит? – Ну да, – хихикает беззвучно моя собеседница, – любой взрослый нарисует лучше, даже если будет делать это ногой. Забавная она. И язык без тормозов. Не выдержав, тоже тихонько смеюсь, но больше над ее отсутствием манер, чем над рисунком. Я про него уже и забыл. – Тебе здесь не нравится? – Ну так… – мнусь я. Мы с ней не настолько близки, чтобы я мог вывалить то, что думаю на самом деле. Мало ли, как это потом может аукнуться моим предкам. – Пойдем со мной. Я знаю здесь одно крутое место. – А нам можно? – Мы никому не скажем. Идем. Посмотрев на родителей, вижу, что их окружили еще несколько «клонов», а остальные «клоны» не обращают на нас никакого внимания. Протянутая передо мной ручонка решает за меня. Быстро принимаю ее, только переворачиваю наши ладони так, чтобы моя была сверху. Словно это я ведущий в нашей паре, а не она. *** – Как тебя зовут? Мы так заболтались с девчонкой, лежа под звездным небом, что забыли познакомиться. Она привела нас на чердак с огромным окном в потолке, через которое видно звездное небо, и теперь мы лежим прямо на полу, подстелив несколько холстов бумаги. Как выяснилось, она – подружка дочери Линденов, поэтому так хорошо здесь ориентируется. – Лиана, – отвечает она, не отрываясь от созерцания небесных светил. – В честь растения? – усмехаюсь я вполне по-доброму. Она поворачивает ко мне лицо и с нескрываемым интересом принимается изучать мое, повернутое к ней уже минут пять. Пока Лиана смотрела на Большую и Малую Медведицу, я смотрел на нее. – А ты умный. – Я – Киллан. – Ну, это многое объясняет. Мы оба начинаем хохотать от наших реплик невпопад, а я удивляюсь, почему мне не стремно выглядеть смешным. Так у меня бывает только с Домиником. Но он – пацан! А тут девчонка… Ей почти одиннадцать, но, в отличие от моих одноклассниц, она какая-то взрослая. – Хочешь, я нарисую тебе на память нас? – Ее неожиданное предложение сбивает с толку. – Ты тоже умеешь рисовать? – Да. Мы ходим в одну школу рисования с подругой. – Нарисуй, – воодушевляюсь я, почему-то посчитав, что она будет это делать сейчас. Тормоз же, говорю. Не выспался, наверное. – У меня нет с собой ни красок, ни карандашей. Я это сделаю по памяти, а потом пришлю или отдам лично. – Пришлешь? – туплю я. – Да, диктуй свой номер. – Ее прямолинейность – просто нечто. Достав телефон из маленькой сумки в цвет платья, она открывает мессенджер и ждет, хлопая длинными ресницами. Ни на одном уроке математики я так быстро не вспоминал цифры. Без понятия, к чему все это приведет, но мне стало интересно, каково это – дружить с девчонкой. Вдруг понравится? Глава 46 Точка над i Настоящее Макс Подъезжаю к назначенному месту вовремя. Давно не надевал боевую одежду, но, нужно признать, чувствую себя в ней, словно не было перерыва в десятки лет. Я еще в отличной физической форме. Может, к черту этот Конгресс? Бросаю взгляд в зеркало заднего вида и наконец выдыхаю, разглядывая следы сажи на щеках. Расправляю ладони, проверяя, не трясутся ли. Потерять детей – не то, к чему меня готовила жизнь. И вряд ли к подобному можно быть готовым… Вечернюю темень за окном разбавляют несколько проблесковых маячков: полиция и скорая уже на месте. Правда, как мне сообщили, медицинская помощь понадобится всего одному человеку. Возле перевернутого Maybach в кювете замечаю бугор, накрытый белым полотном. Пассажир, сидевший сзади, уцелел, но сильно ударился головой. Его личность не особо волнует. Этим займутся детективы после, а вот тот, кто представляет для меня личный интерес, ждет в одной из машин. Он был пристегнут, поэтому отделался парой ссадин и ушибов. Стараясь сохранять самообладание, выхожу из Lexus. Доминик подпирает бедром спорткар Киллана и с кем-то говорит по телефону, но при виде меня прощается с собеседником и убирает мобильник в карман. Нетрудно догадаться, кто был на том конце линии. Лили не смогла до него дозвониться. Пожимаю племяннику руку, благодарно похлопав по плечу. – Ты как? – Смотрю на него, а будто с Брайаном разговариваю. Только с более рассудительной ксерокопией. – Относительно. – Нервно дернув плечом в сторону тела на траве, он дополняет: – Ни разу не приходилось участвовать в погоне. – Ты невиновен, Доминик. Водитель не справился с управлением. – Я его подрезал. Кладу руки на его плечи и проговариваю как можно четче, чтобы парень не смел испытывать чувство вины: – Они – преступники. Если бы не ты, им удалось бы удрать. Ты. Все. Сделал. Как надо. Понял? Доминик коротко кивает и прячет ладони в карманах. – Я чертовски рад, что ты есть у Киллана, – добавляю, прежде чем направиться к нужной машине. Махнув агенту из бывшей конторы, забираюсь в фургон ФБР и, не удостоив Чака Шилдса приветствием, сажусь напротив. Он в наручниках, но вряд ли станет рыпаться теперь, даже если бы их не было. Виновато опущенная голова с большим пластырем на лбу меня не разжалобит. Если не сказать иначе: желание сделать из его незначительных травм значительные просто зашкаливает. – Озвучу варианты, которые у тебя есть, – перехожу сразу к делу, не проверяя, слушает ли эта сенаторская мразь. – Вариант первый: можешь дождаться адвоката, чтобы соблюсти все законные процедуры, говорить то, что велит говорить он, признаваться или не признаваться в соучастии, или вовсе молчать. При таких условиях тебе светит пожизненное и полоскание твоего грязного белья в прессе с остальным вытекающим. Вариант второй: ты сейчас рассказываешь все мне, начиная с дня, в который завязалась интрижка с Клэр Линден, и заканчивая этой минутой. Выкладываешь список лиц, участвовавших в фальсификации заключений судмедэкспертизы, а также продажных чиновников, закрывших глаза на дело Линденов. В этом случае я сделаю все возможное, чтобы уладить дела с журналистами и позабочусь о том, чтобы Майлзу не предъявили обвинения. Но с одним условием: он пройдет лечение в наркологической клинике, – перевожу дыхание после своего словоизвержения и, показав ему в лицо включенный диктофон на смартфоне, завершаю речь: – Какой вариант ты выбираешь? – Второй, – отвечает Шилдс бесцветным тоном, не сводя с меня покрасневших глаз. На их дне можно различить отголоски раскаяния и скорби. Горюет по потере любимой женщины. Это я могу понять. Но точно не пойму, как за эти годы его не заела совесть. У него самого двое детей! Конченый ублюдок. Скрестив руки, киваю в знаке приступать. Наудачу он не медлит: – Мы с Клэр стали любовниками примерно за год до того, что случилось. – Называй вещи своими именами, – перебиваю я требовательным тоном. – До того, как она убила Питера, – кашлянув, исправляется Чак. – Возможно, ты не поверишь в это, Макс, но я любил ее. Сильно любил. Она хотела от него уйти, но пеклась о том, что станет нищей, если будет инициатором развода, поэтому ждала, когда он сам пойдет на этот шаг. – Ближе к делу. Мне некогда слушать о твоих высоких чувствах. Выкладывай факты, – еле сдерживаюсь, чтобы не пройтись грязным кулаком по его морде. Надо иметь мозг размером с мышиные экскременты, чтобы столько лет прятать убийцу и продолжать помогать ей. – В ночь пожара она позвонила и сразу рассказала о случившемся. – Она раскаивалась? – Клэр была не в себе, Макс. Смеялась и без конца повторяла, что стала свободной. Я испугался, что ее упекут в тюрьму, поэтому поместил в клинику, где она провела почти полтора года. – Сам сесть не боялся? – Я был вынужден быстро принимать решения без долгих взвешиваний, не думая о последствиях для себя. Я думал о ней! – Каким образом она убила мужа и почему не предприняла попыток спасти Адриану? – настаиваю на подробностях, чтобы восстановить целостность картины. Часть этой истории мне уже известна, но его объяснение тоже не против послушать. – Он был зарезан во сне. Она не выдержала нахождения рядом с безумцем, помешанным на любви к родной матери Адрианы. – Можно подумать, она сама не была безумной, – колко вставляю я. В голове не укладывается все, что пережила девочка, которая должна была стать нашей дочерью. Нашей! – Я искал ей оправдания. Да и врачи подтвердили, что она была в состоянии аффекта. – Это заслуженное оправдание? Надо бы сенатора тоже на психиатрическую экспертизу отправить. – Признаться, вскоре я пожалел о том, что ввязался в сокрытие преступления, но, как ты понимаешь, после драки кулаками не машут. Пришлось идти до конца. – Что по поводу Адрианы? – По словам Клэр, она все видела и потеряла сознание. Ей показалось, что Адриана не дышит, поэтому положила ее на кровать рядом с Питером. Господь Всемогущий… – Макс, я не желал зла Адриане, клянусь. Когда мои люди сообщили, что ее нашли в саду с кровью на руках в невменяемом состоянии, я просто попросил убрать этот факт из первичного осмотра. – С кровью на руках?! Она трогала труп Линдена? Малышка наша… Как же так? – Даже если бы она вспомнила момент убийства, никто бы ей не поверил. Любой специалист списал бы это на шок, тем более результаты экспертизы позже были верифицированы подписями проверенных должностных лиц. На этот счет я был спокоен. – Зато Клэр не была спокойна! – выплевываю я гневно. – О том, что Адриана осталась в живых, ты ей растрепал? – Она сама это выяснила спустя несколько лет. Совершенно случайно увидела вашу семью в выпуске новостей. Я старался полностью изолировать ее от внешнего мира. Построил для нее дом на ранчо, приставил охрану, не допускал никакого взаимодействия с внешним миром. И все шло нормально, пока… – Шилдс спотыкается о свои слова. Впервые вижу его таким жалким. Былую респектабельность как рукой сняло. – … пока с ней не познакомился Майлз. Однажды я забыл об осторожности, и он проследил за мной. Так и узнал о любовнице. Но я понятия не имел, что сын позже выяснит, кто она, и станет поддерживать с ней взаимовыгодную связь. Ему нужны были деньги, которые я не давал, поскольку знал, что они уйдут на противозаконные шалости. – В итоге, тебя подцепил на удочку собственный сын? Сенатор безмолвно кивает и стыдливо отворачивается. Я сижу на расстоянии, но и дышать одним воздухом с ним мерзко. Чувствую себя извалянным в грязи. – Когда ты узнал, что он помогает Клэр? – продолжаю допрос, лишь бы поживее покончить с этим. – После похищения Адрианы. Сын под дурью становится неуправляемым. После того как засветились мои машины, сразу понял, что к чему. В тот момент я осознал, насколько мы близки к тому, что нас раскроют, поэтому снова закрыл Клэр в психушке, а Майлза отправил в альпийский рехаб в надежде остудить их и пресечь дальнейшие попытки навредить вашей семье. На лбу Шилдса проступает пот, голос дрожит, как и руки в металлических браслетах. На что толкает людей любовь? Хотя какая, черт побери, любовь в их случае? Скорее всего, они утешались друг в друге, иначе не продолжали бы строить перед камерами счастливые лица рядом с законными супругами. – Ты знал о том, что Клэр шантажировала Адриану? – Нет. Сегодня Рейчел нашла у Майлза документы на женское имя. Ее это сильно насторожило, и она сообщила обо всем мне. На фотографии была Клэр, поэтому я и помчался на ранчо, но совсем не ожидал увидеть там Адриану. Все произошло слишком быстро, Макс. Прости за то, что не уберег твою дочь. – Он сникает, но я не собираюсь лишать его чувства вины, опровергая поспешные выводы. Однако последняя мысль сенатора лишь укрепляет мою правоту насчет его неразборчивости в чувствах. Он в самом деле полагает, что я спокойно сидел бы напротив, почесывая языком, если бы все закончилось плохо? – По пути Клэр созналась, что хотела сбежать, так как ей надоело жить в психиатрических клиниках, а для этого ей нужно было много денег. А потом… мы слетели с трассы. Деньги, деньги… В абсолютном большинстве преступлений так или иначе замешаны эти гребаные бумажки. Опустошенно откидываюсь на спинку сиденья, уставившись в потолок. Нам предстоит еще не одна встреча. Впереди множество разбирательств и явок на очные ставки с участием детей, но на этот раз я обязан довести дело до конца. Все виновные в случившемся с Адрианой будут наказаны по заслугам. Правда, Клэр отвертелась слишком быстро и просто. Крупные капли, забарабанившие по стеклу, словно призывают посмотреть в окно. Как символично… Труп женщины продолжает мокнуть под усиливающимся ливнем, а всем наплевать. Офицеры в дождевиках снуют туда-сюда, занимаясь своими делами в ожидании криминалистов, а она там одна. Никому ненужная, заброшенная, забытая. Достойный конец для недостойного человека, которого оплакивает лишь дождь. *** Адриана Проснувшись, поворачиваю голову вправо и не могу сдержать глупую улыбку. На меня смотрят серые глаза, в которых отражается такая гремучая смесь чувств, что меня вот-вот разорвет от количества любви к этому самоотверженному парню. – Привет. – Мой мозг в самом деле выдал это дурацкое слово после всего, что произошло? Мне столько нужно сказать Киллану, но не знаю, с чего начать: одна мысль лезет вперед другой, и так без остановки. Ладно, спишу свою заторможенность на последствия отравления угарным газом. – Привет, – он тоже улыбается, вытягивая руку в мою сторону. – Как себя чувствуешь? Я повторяю его действие, зацепляя наши мизинцы. Расстояния между койками в самый раз хватило, чтобы мы смогли соединиться таким несуразным способом, не свалив стойки с капельницами. Интересно, кто договорился о том, чтобы поместить нас в одну палату? – Лучше всех. – Плевать на ломоту в теле и першение в горле. Киллан рядом. Только это имеет значение. – А ты? – Бегло оцениваю его внешний вид на наличие ожогов, но, к счастью, не нахожу. – Я еще лучше. Он продолжает смотреть так пристально, будто не может поверить в то, что я жива. В то, что он смог спасти меня. Спасти нас обоих. Опомнившись, прикладываю свободную ладонь к груди и чуть слышно выдыхаю, нащупав золотую кисточку. – Я был аккуратным, – хмыкает он, смекнув, о чем я думаю. Туманные вспышки о том, как Киллан снимает с моей шеи цепочку и вскрывает наручники концом подвески, учащают пульс. Дальнейшие кадры нашего черно-серо-оранжевого кино смазаны, но и через эту муть помню, как он выносил меня наружу, а потом, удерживая в руках, долго-долго гладил по волосам и лицу, шепча что-то приятное. Помню встревоженного Макса, много людей, маячащих на фоне. Помню его слова, которые просила передать Николь… Слова о том, что в постамате было пусто. К появлению Макса я более или менее пришла в себя и вкратце обрисовала свои «приключения», чтобы он успел принять меры. На тот момент мы не знали, что Доминик не дал беглецам уйти далеко. Боже, какое счастье – просто помнить… С этого дня я буду сохранять все воспоминания до единого и пересказывать Киллану, чтобы он сберег их на случай повторной амнезии. Теперь он – моя персональная карта памяти. – Где ты научился вскрывать наручники? Что еще ты умеешь, Кроу? —подначиваю я. – Дай подумать… – Приняв вид Сократа, он начинает стучать пальцем по подбородку. – Я умею быть терпеливым. – Это точно, – соглашаюсь я. Столько лет не выдавать нашу детскую тайну – надо постараться. – Я не хотела обрывать с тобой связь, Киллан. – Теперь знаю, – кивает он, еще сильнее сдавливая мой палец. Руки мы по-прежнему не расцепляем. – Я все думала, когда до тебя дойдет, что я – дочь Линденов? – Так и знал, что ты смеялась надо мной, засранка, – цокает он языком. —Извини. Моего IQ в одиннадцать было недостаточно, чтобы догадаться, что Лиана – это Линден Адриана. – А то, что на отправленном рисунке «мы» – это абстрактные кляксы, до жути похожие на картины возле лестницы, тебя не смутило? – смеюсь я, вспоминая шедевр, сохраненный Килланом. Единственное, что мне нравилось в абстракционизме – вводить всех в заблуждение. Я кайфовала от создания собственных шифров что в рисунках, что в словах. – Я был слишком наивным влюбленным дурачком. Верил каждому твоему слову с первой встречи. Мое лицо начинает полыхать, а щеки болеть от напряжения из-за неугасающей улыбки. Я счастлива сейчас. Безумно. До ужаса счастлива. – Хочешь сказать, ты влюбился с первого взгляда? – Похоже на то. – Когда я увидела твое кислое лицо в нашем доме, ужасно захотела с тобой познакомиться, но подумала, что ты откажешься, узнав, что я – дочь этих снобов. – Выходит, я тоже понравился тебе сразу? – Киллан с любопытством изгибает бровь, ожидая полного раскрытия карт. – Очень. Еще никто не смотрел на мои каракули с таким неподдельным интересом. Мы затихаем на некоторое время. Осмысливаем все, что пережили. Осознаем, как много значим друг для друга. В окно начинает светить мартовское солнце, бросая первый луч на красивое лицо моего любимого мужчины. Настоящего мужчины. До боли хочется прижаться к нему и уткнуться в плечо, почувствовать на себе его руки и прикоснуться самой. Бросаю взгляд на пакет с препаратом и, обнаружив, что он пуст, хватаю бинт с тумбочки рядом и немедля выдергиваю иглу из вены. – Адри! – возмущается Кроу, пока я профессионально обматываю локоть. – Ш-ш-ш, пациент, – настала моя очередь на него шикать. – Вам нельзя нервничать. Быстро обхожу койку и, откинув простыню, которой были прикрыты его бедра, ныряю к нему, с ходу прижимаясь губами к щетинистой щеке. С грустью подмечаю, что он не брился несколько дней. Про результат драки с Домиником на носу лучше вовсе промолчу. Пока промолчу. Нам предстоят затяжные разговоры обо всем на свете. – Валяться вдвоем на больничной койке становится подозрительной традицией, – весело бухтит он, а я покрываюсь мурашками, вспоминая наш поцелуй в больнице после похищения. – Неважно, где. Важно, с кем. Кроу прижимает меня к себе и целует в макушку. Это место стремительно нагревается от его дыхания, и я мгновенно млею. – Адри, – произносит он в мои волосы, – я пойму, если ты решишь ни о чем не рассказывать, но ты должна знать главную вещь: я хочу разделить это с тобой. Вдвоем тащить груз всегда легче. Только сейчас вспоминаются его слова перед тем, как мне вкололи что-то сонное: «Я все знаю, малыш, все знаю… Прости». За что он просил прощения? В том, что со мной сделали, его вины быть не может. – Киллан, – обращаюсь к нему, размеренно гладя ладонью открытую область под шеей, – ты влюбил меня в себя еще сильнее. – Боюсь прогнозировать, как ты будешь меня любить через пару лет, – самодовольничает он. – А я больше ничего не боюсь. До сих пор поверить не могу, что ты готов был умереть вместе со мной. – Вязкая слюна собирается в горле, нос щекочет – верные симптомы очередной порции слез, но на этот раз слез облегчения и невообразимой радости. – Зато теперь ты знаешь наверняка. – Что знаю? – Что я люблю тебя больше жизни и никому не отдам. – Прижавшись губами к моему уху, он добавляет уже полушепотом: – Даже тому парню сверху.