Глава 48. Софья

Данилов сидел на стуле ровно, словно проглотил кол.

И понять по этой прямой холодной спине рад он тому, что сказал доктор или что? — совершенно невозможно.

— Значит, операция? — у него жёсткий волевой голос спецагента.

Да и выглядит он сегодня как Джеймс Бонд. В чёрном костюме, стальной рубашке под цвет глаз, хоть их и не видно за очками. Да, большие тёмные очки.

Я, столкнувшись с ним утром в коридоре, втайне даже обрадовалась, что выбрала не привычные потёртые джинсы, а тоже приоделась строго. Под стать девушке Бонда: волосы в узел, туфли на каблуках, узкая юбка, а к ней прилагался слегка расклешённый жакет с крупными пуговицами, широкими рукавами три четверти, в которые выше локтя уходили атласные перчатки. Я правда не ради Данилова так нарядилась, а со злости. Мне предстояло сегодня серьёзно поговорить с этими двумя хмырями: Агранским и Анисьевым. И я чувствовала себя скорее Джеки Кеннеди, готовой этих обоих не меньше, чем казнить.

— Без операции никак, Леонид Юрьевич, — буднично объяснял доктор. Зрение ваше садиться начало ещё до аварии. А после полученных повреждений необратимо — травматическая катаракта. Оба хрусталика нужно менять. Можно сказать, это меньшая из проблем после аварии. Насколько серьёзны остальные, нам не понять, пока не устраним эту проблему. Но это хорошие новости, — почему-то посмотрел врач на меня, застывшую истуканом за стулом Данилова. — Возможно, после полного выздоровления даже очки вам больше не понадобятся. Процентов на девяносто есть надежда зрение восстановить. Можно сказать, не было бы счастья, — тепло улыбнулся он, — да несчастье помогло.

— И когда первая операция? — закинул ногу на ногу Данилов. Я положила руку ему на плечо и ободряюще сжала. Он явно нервничал.

— Давайте посмотрим на какой день я могу вас записать, — защёлкал доктор мышью и уставился в экран. — Да хоть на завтра, — снова поднял он глаза на меня.

— На завтра?! — дёрнулся Данилов. И не могу сказать: у меня ёкнуло в груди на этот его возглас или вместе с ним, но я тоже разволновалась. — То есть уже завтра я смогу видеть?

— Теоретически да, на один прооперированный глаз. Буквально через два-три часа после операции. Но мы, конечно, рекомендуем глаз ещё сутки-двое поберечь. А второй хрусталик заменим уже месяца через три.

— А сколько времени длится сама операция? Какая-то дополнительная подготовка нужна? — подала голос я, давая Данилову время собраться с мыслями.

Доктор удивлённо приподнял кустистые брови.

— В идеале десять минут, — снова улыбнулся он мне. — Но в особо сложных случаях бывает и до двух с половиной часов. Предварительно обычно сдают только анализы, но это всё у нас есть. Сама операция идёт под местным наркозом, то есть особой подготовки не требуется. Простите за любопытство, это ведь вы мне звонили, уточняли про лидокаин?

— Я, — мотнула я головой.

— Это Софья, господин доктор, — положил Данилов свою ладонь сверху на мою, всё ещё лежащую на его плече. — Моё всё. Глаза, голос, дыхание, вдохновение, пульс.

— А что же вы у меня стоите, Софья, — доктор вдруг словно сам неожиданно прозрел, засуетился. — Присаживайтесь. К столу. А я вам всё подробно распишу о послеоперационном уходе. Я же правильно понял, что Леонид Юрьевич теперь под вашим неусыпным контролем? — лично подскочил и пододвинул он мне стул.

— Я бы назвал это заботой, — хмыкнул Данилов, — но как вам будет угодно.

И всё то время, пока врач говорил, я поглядывала на Великого Писателя. Он нервничал. И нервничал интересно: застыл мумией и, казалось, даже не дышал. Только испуганно билась выпуклая синяя жилка на шее.

— Ну что, записываю на завтра? — протянул мне исписанный корявым почерком листок доктор.

— Нет, — резко осадил его Данилов. — Дайте мне ещё пару недель.

— Мн-н-н… ясно, — процедил тот, хотя ничего ему было не ясно: как человек, которому говорят, что завтра он прозреет, может отказываться. — Но как ваш лечащий врач… рекомендовал бы, если необходимо отложить, то не более чем на десять дней.

— На середину августа, — не сдавался Данилов.

— Давайте на начало, — не уступал врач.

— На десятое, — торговался пациент.

— Седьмое, — возразил док и снова защёлкал мышью. — Хороший день — среда. Устроит, Леонид Юрьевич?

— Записывайте, — кивнул тот.

— Ну значит, седьмого августа вас жду, — поднялся врач из-за стола, и я тоже вскочила.

Он горячо похлопал Данилова по спине и закрыл за нами дверь, когда за руку, привычно сплетя пальцы, мы вышли. Данилов сжал мои до хруста, но так ничего и не сказал.

Хотя нет, сказать всё же надумал. Остановил меня посреди коридора, развернул к себе. И даже набрал воздуха в грудь… когда на руках у женщины, что шла навстречу тявкнула собачка.

— Тихо, Мася, — пригрозила она.

Данилов медленно повернулся на этот голос.

— Ксения Андревна? — усмехнулся он и церемонно поклонился.

— Да ладно тебе, Лёнь, — глянув на него вскользь, обшаривала она меня глазами, словно проводила обыск. Хотелось спросить: Руки поднять? Ноги расставить? Нагнуться?

— Какими судьбами, мадам Андриевская? Или правильнее будет: сколько лет, сколько зим?

— Хотела справиться о твоём здоровье. Да так, потрещать. За жизнь, — теперь взглядом она меня хотела смахнуть, как крошки со стола. И скривилась, словно увидела муху в супе. — Наедине.

— Ты про Софью? — удивительно точным движением поймал он меня за руку и запечатлел на атласе перчатки поцелуй. — Так я без неё никак.

— Ой, я тебя умоляю, — хмыкнула Андриевская и в такт ей тявкнула Моська. — Но как скажешь, могу и при Софье. Только сразу предупреждаю: тебе не понравится то, что я скажу, — словно пытаясь создать видимость аудиенции, загородила она его мощной спиной, но над её плечом я увидела лысину спешащего к нам со всех ног Анисьева.

Вот прохиндей! — подумалось мне. Судя по перепуганному лицу, он боялся того, что Андриевская хотела сказать. И наверняка знал, что она здесь будет или предполагал. Потому и свои услуги как водителя Данилову предложил, хотя тот попросил Зину заказать такси. Из дома забрал и ждал, как верный пёс в машине.

— Ксень Андревна, голубушка, — расшаркался он и та осеклась на полуслове, но пока Анисьев нёс какую-то околесицу (Думаю, она не она… Да, откуда?) стала то ли закипать как самовар, то ли как воздушный шар раздуваться: грудь приподнялась, плечи расправились. Неловко прижатая собачонка взвизгнула.

— Да я собственно вот о нём и хотела с тобой поговорить, Лёнь, — ничуть не смутившись, протрубила она, заглушая остальные звуки.

Кроме одного — голоса окулиста.

— Софья. Госпожа Данилова! — торопился ко мне доктор, даже не закрыв дверь своего кабинета. — Вы же рецепт забыли. И ваши записи, — размахивал он листком.

— Да я запомнила, ничего страшного, — смутилась я, когда он вручил мне бумаги.

— А без рецепта капли-то вам не дадут. Это уж моё упущение. Раз операцию перенесли, ещё нужно будет покапать-покапать.

— Хорошо. Мы покапаем-покапаем, — с благодарностью прижала я руки к груди, кивая ему вслед, когда он поспешил обратно. — Спасибо!

Повернулась всё ещё с глупой улыбочкой на лице и обнаружила немую сцену похлеще, чем в "Ревизоре".

— Госпожа Данилова?! — мощные брови мадам Андриевской ушли вверх по лбу как оторвавшиеся льдины от берега. — Ты женился?! Но когда? Как? — зачастила она вопросами. — Я ничего не понимаю.

Данилов поставил меня перед собой, обнял.

— Я, по-твоему, не могу жениться?6dfffc

— Нет, ты, конечно, можешь… — растерялась Андриевская, глядя, как его рука легла на мой живот, прижав к себе.

Вот только мне двух фиктивных замужеств за два дня было многовато.

Нет, я не злилась на Данилова за то, что он практически меня отверг. Что не посмел даже прикоснуться. И за то, что в итоге всё же поцеловал, тоже не в обиде. Немного кольнуло, что с утра от его вечерней скулящей нежности не осталось и следа, словно ничего и не было. Словно не его потряхивало, когда он не мог оторваться от моих губ. Не он чуть не довёл меня до экстаза своим языком. Не он стонал, рычал, выл и предпочёл сбежать, а не вставить свой возбуждённо подрагивающий хрен в обнажённую и готовую на всё, женщину. Определённо, ему далось это непросто. И я благодарна ему за то, что он сдержался, когда я так опрометчиво поторопилась.

Но с утра я всё же ждала хоть толику ласки и теплоты. А он решил выбрать сдержанный нейтралитет, поэтому лишь холодно поздоровался и даже завтракал один. Наверно, нервничал перед визитом к врачу. Но к чёрту, гадать. В конце концов, мог бы поговорить со мной об этом.

— Он шутит, Ксения Андреевна, — сбросила я руку Данилова. — Я его секретарь. Или личная помощница.

— Секре… тутка, — выдохнув с облегчением, расплылась гаденькой довольной улыбочкой Андриевская и победно вскинула голову. — Вот оно что.

— А я называю ассистентка, — некстати влез Анисьев.

— И как берёте? — словно исключив Данилова из участников этого разговора, теперь обращалась она исключительно ко мне. — За ночь или оплата почасовая? — заржала она в унисон со своей тявкающей собачонкой.

— Сдельная, — растянула губы в улыбке и я. — Но по крайней мере я зарабатываю честным трудом, а не подворовываю черновики бывшего мужа.

Она заткнулась так резко, словно вырубили звук.

— Что ты… Как ты… Да как ты посме… — успешно преодолев паузу, теперь задыхалась мадам от злости.

— Как я что? — делано прислушалась я, развернувшись к ней ухом и оборвав на полуслове. — Посмела сказать правду? Так достаточно любую из ваших книг открыть. Там среди всей этой грязи и порнухи, изнасилований и провонявших чужими хуями баб, нелепостей, мерзостей, нафталина, что вы явно привнесли в текст от себя, места, написанное рукой Данилова хоть в рамочку вставляй. Всё остальное — такой бред.

— Слышь ты, марамойка. Ты вообще кто такая? — шагнула она, и подхватила собачонку под мышку, словно собиралась или в волосы мне вцепиться или ударить.

— Да никто, — сделала и я шаг вперёд, едва не толкнув её в выдающуюся грудь. — Но не ваша целевая аудитория точно. И не почитательница вашего таланта. И я не писатель, но зато знаю, что девушки моего возраста «она воняет тройным одеколоном» не говорят, как у вас в книгах. Мы просто уже не в курсе, что это такое. А лобовые стёкла дорогих спортивных автомобилей от удара битой не разлетаются на тысячи мелких осколков. Иначе попади камешек в стекло на скорости и водителя изрубит этими осколками в фарш. Лобовые стёкла даже в Жигулях проклеенные и только трескаются, а не разлетаются на куски.

И, может, с Жигулями я и погорячилась, чёрт его знает какие в них стёкла, но что хотела сказать, я сказала. И уже развернулась, чтобы уйти, как вдруг захихикал Анисьев:

— Тройной одеколон. Хе-хе-хе. Ксень, ты правда такое пишешь?

— А вы, — круто развернулась я к нему, — имейте в виду: никакие файлы я копировать для мадам Андриевской не буду. И не собиралась. И не вздумайте мне больше угрожать и даже заикаться про них.

— Софья! — единственное слово, что произнёс за всю эту сцену Данилов заставило меня остановиться. И сердце сжалось: как же он пойдёт сейчас слепой, без меня. В сопровождении этого гадюшника. Но в конце концов, это его гадюшник. А я — всего лишь временный наёмный секретарь.

— Да, Леонид Юрьевич, чуть не забыла предупредить: я сегодня уже не вернусь. Буду завтра, — произнесла я ровно таким же холодным официальным тоном, каким он говорил со мной с утра. — В девять. Как положено нанятому работнику.

И что бы он сейчас ни сказал, я бы не остановилась.

Но он мужик неглупый, всё понял, а потому промолчал.