Спустя три месяца…

— Вот это я называю хороший отпуск, Лёнь, — перекатился в пяток на носки Юлий Моисеевич и глянул в окно. На летящий мягкими хлопьями снег. — Хоть и вынужденный, но был всё же, согласись, отпуск. Сейчас-то ты как видишь?

— После того как поменяли второй хрусталик — отлично. Уже даже что такое очки забыл, — встал я рядом. Там какая-то запоздавшая студентка торопилась, считая ступеньки крыльца стройными ножками. Сняла с головы капюшон, тряхнула чёлкой… Я отвернулся.

Нельзя думать о ней. Нельзя.

Нельзя три месяца каждый день, как чётров Хатико, ходить на остановку.

Но я думал. И ходил. Стоял там в зной, ливень, ветер, снег. Курил, всматриваясь в лица запоздавших приезжих. И уходил. Ни с чем.

— А книга-то хороша. Хороша, Лёнь, — стукнул меня по плечу Моисеич, выводя из раздумий. — Я же, ты не поверишь, купил. И за вечер, можно сказать, проглотил.

Я недобро усмехнулся. Сколько раз я уже слышал это: за сутки, за пару часов, всю ночь не спал, пока не дочитал, словно я провожу конкурс скорочтения.

Кто бы знал, какой алой кровью писано то, что он «проглотил». То, что вторую неделю разлетается с полок магазинов как мандарины перед Новым годом, как куличи на Пасху, ладно-ладно — вечно я со своими словесными фертелями, надо быть проще — как горячие пирожки.

Андриевский заказал уже третью допечатку тиража. И то ли он мне приносит удачу, то ли я ему, а может наш «клуб бывших мужей мадам Холмогоровой» — не такой уж и плохой тандем, но книга пробила потолок по продажам. А свет Андреевна со злости третий раз собирается замуж. Книжонку очередную она, конечно, силится строчит, и я искренне пожелал ей удачи, и даже похлопал по мощному плечу:

— Сама, душа моя, в этот раз давай сама.

— Надеюсь, ты следующую уже пишешь? — пошёл провожать меня ректор до лестницы. Я неопределённо пожал плечами, но он не унимался: — Ну хоть название придумал? Это какая у тебя была по счёту?

— Двадцать девятая, — усмехнулся я. — Но скажу так, Юлий Моисеич: я ещё думаю, а точно ли я её хочу, — остановились мы у перил.

— Что прямо так и думаешь, как о женщине? — засмеялся он, словно старый филин заухал. Говорят, нынешние студенты называют его «Конь», потому что Юлик. А в пору моей молодости мы звали его Филин за этот смех.

— Прямо так и думаю, — улыбнулся я и дёрнулся, когда раздалось над самым ухом:12727c

— Блин!

На чистых инстинктах я едва успел подхватить споткнувшуюся девушку.

— Осторожно, злая…

— … ступенька, — произнесла она одновременно со мной, и так же синхронно мы испуганно подняли друг на друга глаза.

— Ца… — хватал я ртом воздух, глядя в её янтарные глаза. Но рука, её рука, что так и осталась в моей, лежала в ней так уютно, что на ум пришло совсем другое имя. — Софья?

Я не мог отвести от неё глаз. Чёртов писатель во мне сейчас сказал бы: «Его словно пригвоздило к полу». Но меня не «словно», меня пригвоздило и прошило автоматной очередью её каблучков, когда, забрав руку, она, опустив глаза, спрятав их под своей незабвенной чёлкой, сбежала. Моя… Софья.

Я чуть было не рванул за ней. Но этот испуг, эта мольба в её глазах…

— Софья, Софья, — задумчиво поскрёб ректор щёку. — Погоди-ка а это не Тимофеева была, случайно?

— Софья Алексеевна, — словно чего-то ждал он него, подсказал я.

— Ну точно, — кивнул он. — Тимофеева. Второй курс. Социология. Я же лично ей в августе звонил, сообщал, что бюджетное место освободилось. А она ехать не хотела.

— Почему? — удивился я.

— Так мама у неё заболела. Чуть не умерла. Она в тот день, говорят, в чём была, где стояла, когда отец позвонил, оттуда в аэропорт, на первый же самолёт и улетела. Хотела за мамой остаться ухаживать, но всё обошлось. Та поправилась. Но все эти лекарства, процедуры, уход, расходы. В общем, правда жизни, Лёнь, но нечем ей было за учёбу платить.

— Сто семнадцать пятьсот? — заныло в груди.

— Да, учёба нынче удовольствие не из дешёвых, — кивнул ректор. — Кабы место не освободилось бюджетное…

Я машинально кивал, но всё это было уже неважно.

Теперь я знал, почему она так и не приехала. Знал, почему даже Зине не позвонила, не смогла. И почему убежала. Моя тонконогая Цапелька. Моя невозможная Муза. Моя боль. Моя тайна. Моя мечта.

Я вышел на улицу, распрощавшись с ректором.

Прямо у входа висел плакат «От автора бестселлеров «Пасмурные города» и «Роскошно. Больно. Безупречно» … бла-бла-бла.

Я набрал пригоршни липкого снега и залепил в свою ухмыляющуюся рожу снежком.

Попал! Прямо в глаз. Символично.

— Я знаю, как назову следующую книгу, Юлик! — крикнул я. — Знаю! Последний автобус № 229.