-18-
«Следует иметь в виду – многие полотна художников прошлого безвозвратно исчезают. Кого-то прячут в частных коллекциях, кто-то из великих гибнет на чердаках, утрачивая свое качество, и, если вовремя не восстановить, умирает навсегда…»
Сегодня ничего не предвещало дождь. В высоком небе светило яркое солнце, в городском парке щебетали птицы, а на детских площадках, возле аттракционов и лотков с мороженым носилась детвора. Последние дни синоптики заверяли горожан, что погода будет хорошей, и небольшое серое облако взялось словно из ниоткуда. Проползло по небу серым пятном, роняя на город жадные слезы, и зависло в стороне, отказываясь таять под нещадными лучами.
Геннадий Львович Шкуратов, генеральный директор строительной фирмы «Великдом», директор крупного агентства недвижимости «Папирус» и владелец частной художественной галереи «Shkuratov Gallery of Art», известный в городе филантроп и ценитель искусства, дождался, пока охранник распахнет перед ним входную дверь главного офиса, важно переступил порог и вышел на улицу. Вздохнув полной грудью, остановился. Вскинув голову к небу, передал кожаный портфель водителю и подставил гладкие ладони крупным каплям, разбивающимся о горячий бетон.
Слепой дождь. Надо же. Впервые за столько лет. Мужчина верил в приметы, а это означало, что ему определенно везет. Он улыбнулся, чувствуя подъем в груди. Вот если бы еще увидеть радугу, считай, точно оседлал удачу. Но радуги не было, а дождь, начавшись, внезапно прекратился, оставив прозрачные кляксы на белоснежной рубашке и носках его глянцевых туфель.
Геннадий Шкуратов отряхнул ладони и направился к машине.
– Поехали!
Генка Шкуратов с детства не любил людей. А за что их любить? Глупые, мелочные, ограниченные создания, не понимающие собственной ничтожности. Послушное стадо, созданное природой для того, чтобы обслуживать избранную касту везунчиков. Об этом открытым текстом говорилось в учебниках истории, это доказывал его родной совхоз «Дружба», в котором ему повезло родиться сыном председателя, этому его учила идеология советского человека, нацеленная на вечное перевыполнение плана любой ценой. И все бы ничего, но в это простом, но великом замысле оставалась прослойка людей, на примере которых природа с легкостью доказывала, что не все так просто в ее программе.
Тонкая натура эстета в Геннадии чувствовала их исключительность, как слух музыканта различал в какофонии звуков верно звучащие ноты. Истинные таланты. Гении. Самородки, порой проступившие сквозь грязь не благодаря обществу, а вопреки. Они заставляли его поклоняться им и ненавидеть. Чувствовать ущербность человека, способного видеть красоту особым взглядом, но не способным ее создавать. Греть душу трепетом восхищения и сгорать желчью от зависти.
За что такая несправедливость к тому, кого всегда тянуло к прекрасному? Почему? Дать ему зрение, и не дать искры.
Посредственно рисовал, посредственно играл на пианино, посредственно пел. Не серость, но и не алмаз. Так, шероховатый янтарь не пойми какого сорта.
И все-таки в нем жил талант, хотя он и не сразу его распознал. Генка Шкуратов умел в один щелчок пальцев располагать к себе людей. Там, где другим требовались усилия, ему с легкостью открывались двери и души. Что вы говорите? Завоевать доверие? Да это же проще простого!
Открытое симпатичное лицо с крупными чертами. Большие голубые глаза, высокий лоб, четкая речь. Он умел делать так, что его замечали. Становиться вдруг особенным не за какие-либо заслуги, а просто так. Смотреть в глаза и получать отклик. Плести собственную историю по-своему неординарного человека.
Конечно, попадались те, кто видел его насквозь, но таких людей было немного. С годами он только отточил свое мастерство.
С того момента прошло много лет, Шкуратов успел разбогатеть, войти в художественный мир как меценат и покровитель молодых талантов. Открыть галерею, реставрационную мастерскую. А также досконально изучить черный рынок и поднатореть в скупке и продаже краденых полотен и предметов искусства. Пожалуй, его знали далеко за пределами страны, в разных прослойках общества, и ему это очень льстило.
«Идальго и Бернардита. Поцелуй под яблоней». Этот шедевр начала двадцатого века испанского экспрессиониста Эрнесто де Кесада попал к Шкуратову случайно. История случилась грязная, пришлось заметать следы, и теперь он хранил полотно пуще зеницы ока. Поврежденная в передрягах и переездах войны (трофей Второй мировой) картина пострадала, но, бесспорно, оставалась шедевром, за который музеи Европы и частные коллекционеры выложили бы суммы с шестью нулями, предложи им кто-нибудь приобрести «Поцелуй». Геннадий ждал не один год, выискивал талантливого копииста, кому бы смог поручить восстановить картину и написать копию, и лишь когда увидел работы Генриха Вишневского, понял – время пришло.
Он уже предвкушал момент, когда появится копия. В не менее талантливом исполнении, чем оригинал. Слухи не заставят себя ждать, и о том, что картина на самом деле существует, заговорит весь мир. Цена на черном рынке взлетит в несколько раз, вот тогда Геннадий проснется королем.
Просто чудо, что этот старый болван обратился к нему за помощью. Шкуратов готов был рассмеяться судьбе в лицо. Теперь он разжился еще и «Боярыней Ямщиковой».
Шкуратов приехал в свой загородный дом и, оставив охрану за дверьми, показался в холле. Сбросив туфли, прошел босиком по паркету на летнюю террасу, а уже оттуда заглянул в мастерскую, расположенную в отдельной пристройке.
– Здравствуйте, Генрих Соломонович, – вежливо поздоровался со своим пленником, который угрюмо ссутулился на стуле у окна и даже не повернул головы в его сторону. – Как прошел день? Вижу, вы так и не вняли моей просьбе. Ай-яй-яй. Ведь образованный же человек, а никакой продуктивности! Жаль, очень жаль.
На ореховом столе стояли дорогие шахматы, и Шкуратов, задержавшись возле игральной доски, сделал ход конем.
– Ты смотри. Шах!
Руслана Тарханова который день била странная злость. Синяки на шее пожелтели, швы на лице болели, но всякий раз, когда он видел в зеркале свое отражение, ярость на дне его души шевелилась сладким волнением. Он заново переживал ночь в «Альтарэсе», вспоминал, как легко девчонка поставила его на колени, как мертвым захватом держала за шею, прижавшись стройным телом к спине, и тут же чувствовал напряжение в паху. Натягивался так, что, проклиная ее, сбрасывал напряжение, помогая себе здоровой рукой, – с некоторого времени он стал левшой.
Вот же сучка! Красивая стерва. В боксе, где он находился с Чвыревыми, было недостаточно светло, но порода в ней чувствовалась, он в таких делах не ошибался. И шлюхой не была, не зря Артур так напрягся, когда он предупредил его, что разберется с ней сам. Только бы удалось поймать, он бы показал ей, как умеет обуздывать и подчинять. Он бы ее затрахал, а потом убил. Еще никто с ним так не обращался. Как с вещью, как с грязью, как с тем, кто слабее.
Сука. Сука! Ну уж нет, это право он оставит за собой: вернуть ей долг.
И все-таки мужчина в нем помнил: его победили, и это приводило в ярость сильнее всего.
Кровь хлынула в пах. Он втянул воздух сквозь зубы и с силой сжал волосы на затылке девушки перед ним.
Шлюха, стоя на коленях, улыбнулась.
– Руслан, тебе хорошо?
Выставив задницу, вобрала его в себя губами и притворно заурчала, царапая мужские бедра. Дешевка! Он заставил ее отработать деньги и вышвырнул вон. Никаких разговоров. Руслан Тарханов презирал этих продажных тварей.
Он вспомнил разговор с Артуром и его рассказ. Значит, Шевцова Александра. Чайка. Гугл выдал значение имени: защитница и надежда. Ему определенно нравилось это имя. Только бы ее отыскать. Но, отобрав монеты, девчонка как сквозь землю провалилась.
Жаль, что правая рука все еще плохо слушалась из-за колотой раны, иначе бы он разбил кулак о стену.
Да уж, они все изрядно налажали, и чтобы вернуть доверие хозяина, придется мордой рыть землю. Но он ее найдет, обязательно найдет.
Игнат собрал вещи и привез Сашку на снятую им квартиру. Обнял ее, все еще неживую и застывшую, за плечи. Повернув к себе, нашел серый взгляд.
– Алый, мы все решим вместе, хорошо? Попробуем помочь твоему Генриху. Верь мне, что-нибудь обязательно придумаем!
В лице парня читалась уверенность и решимость, и Сашка, не выдержав, закрыла глаза, уткнувшись лбом ему в грудь.
– Пух, я, наверно, сошла с ума, если втягиваю тебя во все это. Ты должен быть в городе, а не со мной. Я не могу об этом не думать.
– Я должен быть там, где считаю нужным, и точка. Но ты права, пока к тебе лучше не привлекать внимания, и завтра я уеду. Начну с репетиций. Мои парни не понимают, что происходит, надо их успокоить. Вернусь через пару дней, надеюсь, с новостями. У отца Рыжего есть связи в полиции и не только, он тот еще жук. Попробуем через него узнать, что случилось со стариком. Только не геройствуй тут без меня и не сбегай, ладно?
– Обещай мне! – неожиданно твердо потребовал следующим утром, когда все-таки решился уехать. – Алька! Иначе я останусь тебя сторожить.
Ответ стоил Сашке большого труда, но она сказала, понимая, как ему важно услышать:
– Обещаю.
Ему действительно следовало вернуться в большой мир, к родителям и музыке. К учебе, к друзьям, к поклонникам. К тем, кто его ждал. Она не могла мучить Игната неопределенностью. Он сделал для нее больше, чем она заслуживала, и не собирался останавливаться. Ее молчание было для него мукой. Ее отстраненность была для него мукой, он даже во сне оплетал Сашку своим телом и дышал ею.
– Алька, ты знаешь, что пахнешь яблоками и солнцем? – целовал ее затылок у края роста волос. Там, где золотился луч, пробиваясь сквозь шторы. – Теплым солнцем.
– Пух, ты ужасный романтик, – отвечала Сашка, не открывая глаз. Был полдень, и они только что проснулись. – Солнце не имеет запаха.
– Мое очень даже имеет, – упрямо настаивал Игнат, широко улыбаясь. Привстав на локте, игриво кусал ее плечо и вел носом вдоль линии шеи. – Я все-таки заставлю тебя смеяться. Не веришь? – опрокидывал ее на спину, нависая сверху.
Тела соприкасались, серые глаза открывались и встречались с синими. Сколько лет прошло с первой встречи, а эти двое не уставали смотреть друг на друга. Сашкины пальцы тянулись к Игнату и вплетались в пряди темно-русых волос.
– Савин, ты не виноват, что я не боюсь щекотки. – И все-таки улыбка появлялась на ее красивых губах. Все смелее, все шире, все искренней.
Еще чуть-чуть, и она обязательно засмеется. Вот только разберутся со всем, и засмеется.
«Запомни, Алька, ты больше не одна». Эти слова Пуха, сказанные на пороге чужой квартиры, окончательно сломали замки в душе Сашки. Открыли кладезь сомнений, которые одновременно мучили ее и давали надежду. Он не для нее, так почему она? Что Игнат видел в ней такого особенного? За что ее любил?
Она остановилась в незнакомой прихожей возле чужого зеркала и внимательно посмотрела на себя. На серую тень девушки, которая всегда была нужна Игнату.
Наверно, для него ей стоит стать красивее.
Сашка подняла голову и закрыла лицо руками: нет, она точно сошла с ума.
К тому, что произошло на следующий день, оказалась не готова. Не то чтобы забылась, нет. Конечно, понимала, что нужно быть осторожнее, но отозвалось обычное человеческое сочувствие.
В дверь квартиры позвонила женщина и назвалась соседкой. Голос за дверью звучал взволнованно, незнакомка сказала, что ее ребенок заболел и ей необходимо отлучиться в аптеку, а оставить малыша не с кем.
– Да тут Любовь Егоровна жила до вас, она нас с Димкой всю жизнь знает! Столько раз выручала! Мы вдвоем с сыном дома, кроме вас ни к кому из соседей достучаться не могу! Помогите, а? Присмотрите за Димочкой! Пожалуйста, всего десять минут! Ближайшая аптека сразу за углом. Бедняжка, наверно, съел что-то не то. Да, я в соседней квартире живу, девушка, вы не волнуйтесь!
Димка. Как ножом по сердцу полоснуло от звуков имени отца.
Открыла дверь, вышла, поздоровалась. Не волновалась, увидев встревоженную незнакомку, разве что за ребенка. Вот только увидеть его не успела. Вошла в квартиру, переступила порог комнаты, и чьи-то руки тут же крепко обхватили сзади за плечи. Дернув под шеей, опрокинули на спину, накрыв нос и рот льняным полотенцем с хлороформом. В ноздри ударил концентрированный запах хлора.
– Вот так, девочка. Умница. Спи!
В горле забился кашель, напоровшись на вдох. Легкие сжались, как от удара, а тело парализовало. На последнем усилии, защищаясь, попыталась взмахнуть руками.
– А теперь тихо! – прорычал грубый голос возле уха. – Иначе добавлю, поняла? Будешь у меня кровью рвать, если вообще не сдохнешь!
Чисто сработали, никакого шума. В детской кроватке мирно урчал хозяйский кот.
Чуть позже двое, мужчина и женщина, уже из машины позвонили хозяину.
– Нашли пташку. Взяли, конечно. Легко и без мороки. Что там Хан рассказывал? Да она девчонка совсем! Красивая, правда, как кукла. Вам понравится. Не зря старик к ней прикипел, с нее самой хоть картину пиши. Смотрит на меня сейчас, хотя вряд ли понимает. Может, они там со стариком и правда крутили шуры-муры? Кто их художников поймет.
Женщина завела машину, тронула минивэн с места и бросила напарнику поверх плеча.
– Скоро узнаем, Седой.
Щеки горели. Горло першило, желудок сжимался, и страшно хотелось пить. Сашка уже пришла в себя, но какое-то время лежала без движения, прислушиваясь к звукам за спиной. Показалось, что запястья стянуты веревкой. Подтянула руки к груди, открыла глаза и убедилась, что не ошиблась. Взгляду открылась бетонная стена и опоясанные скотчем ладони. Что ж, сработали просто и эффективно. Но хуже всего было то, что внутренности скрутило в приближающемся спазме тошноты…
Спустив голые ноги на пол, села на жесткой кушетке и не сдержалась, тут же вырвала в подставленное к лицу ведро.
– Но-но! Поаккуратнее, цыпочка! – услышала грубый женский голос. – Наблюешь мне на туфли, языком заставлю вылизать начисто, поняла? Не люблю замарашек.
Сашка сплюнула густую слюну в ведро и утерла губы стянутыми руками. Подняла плечи и голову, медленно выпрямляясь.
Так и есть – она, незнакомка-соседка. Правда, дешевый халатик сменила на стильное платье, и очки с лица исчезли. Стоит, ухмыляется. В паре шагов позади черноволосой еще двое. Один – взрослый мужчина лет сорока, здоровый бугай с заметной сединой в волосах. Его Сашка раньше не видела, но поняла по усмешке, что это он ее отключил хлороформом. Второго узнала сразу – Руслан Тарханов, с явными следами ее ярости на лице. Смотрит с ненавистью, сжимая здоровую руку в кулак. Виду не подала, что узнала, отвела безразличный взгляд.
– Ну вот, Хан, – отозвалась молодая незнакомка. – Я же тебе говорила, что возьмем ее тихо и красиво. Даже трепыхнуться у нас рыбка не успела, сама в сети вошла. Нельзя быть такой доверчивой, цыпочка, – обратилась к Сашке. – Неужели тебе мама и папа не говорили, что доброта и сочувствие не доводят хороших девочек до добра? Теперь блюешь здесь в чужом подвале, полуголая, и наверняка тебе страшно и холодно, я права? А то ли еще будет.
Брюнетка брезгливо отодвинула ногой ведро в сторону и взглянула на Тарханова.
– Поверить не могу, Хан, что это она тебя так отделала. Придумал бы что-нибудь правдивее. Или намекнул мне, что тебе нравятся женщины-доминанты. Я бы, может, и помогла реализовать фантазии. Поиграла бы с плеткой, ставя тебя на колени…
– Заткнись, Ирма!
Тарханов шагнул было к брюнетке, но мужчина-бугай остановил. Обнял за плечи, удержав возле себя.
– Да шутит она, Хан. Кто б ей позволил, – достав изо рта сигарету, недовольно зыркнул на товарку. – А ты себя в руках держи. Ирма у нас в чести у хозяина, ты забыл? Потому и задом вертит.
– Да помню я, – оскалился Тарханов, сбрасывая руку. – Пошла она!
– И все-таки, – женщина снова обратилась к Сашке, не отреагировав на грубость. – Что же ты так неласково с Русланом обошлась, девочка? Такой видный парень, а ты ножом по лицу. Нехорошо. Так с кого спросить за боевые шрамы? Неужели с тебя?
Странные игры похитителей в дознавателей не заводили Сашку, поэтому ответила бесцветно, пробуя на голос сухое горло.
– Он сам на угол напоролся. Дважды. Дай воды, – произнесла хрипло, полоснув брюнетку холодным взглядом. – Тошнит.
В сыром подвале стояла прохлада, но Сашка не чувствовала холода. Горела кожа на лице, голова кружилась, и противно скручивались в спазмах внутренности. На девушке была надета только рубашка Игната и бикини, легкие шлепанцы остались в незнакомой квартире. И да, ужасно, просто до невозможности хотелось пить.
Ответ женщине не понравился и тон разговора сменился. Отброшенное ногой ведро загрохотало по полу, а ногти больно впились в плечо пленницы, встряхивая ее и стягивая в узел рубашку.
– Не борзей, девочка, – окрысилась незнакомка, глядя в глаза. – Будешь пить, когда я позволю, здесь тебе не коктейль-бар принеси-подай! Кран в углу, нужник там же. Не будешь послушной, сама лично заставлю лакать из него мочу, как собаку! И не тычь мне, цыпа! Отгрызу пальцы! В этом подвале и не таких ломали. Это только начало, я тебя предупредила.
– Пить, – упрямо повторила Сашка и тут же повалилась на кушетку от удара наотмашь ладонью в висок. Легла на спину, хватая ртом воздух. Подняв босые ноги от пола, согнула их, длинные и стройные, в коленях, не думая о том, как выглядит. Протянула по кушетке аккуратные ступни.
– Вот же упрямая сучка! – брюнетка оглянулась на седого. – Не уверена, Рома, что оставлю ее тебе и не захочу убить сама! Как думаешь, понравится старику, если я ее немного разукрашу? Он же художник, должен оценить старания. Ну давай, цыпа, поплачь, тебе ведь страшно?
– Пожалуй, я сам возьмусь за нее, – засмеялся бугай. – Твою мать, Ирма, какие ноги! – присвистнул. – Скажи, это ты от зависти бесишься? Ты ведь еще в машине заметила, да? Поэтому рычала всю дорогу? А я-то думал, что ты для меня просила ее не одеваться.
Сашка напряглась, услышав одновременно шаги здоровяка и предупреждение Хана.
– Я бы не советовал ее трогать, Седой.
– Почему? – удивился тот. – Боишься, что понравлюсь больше? Аха-ха! – засмеялся. Свою работу Седой сделал на отлично, и душу грело хорошее настроение. – Ничего, мы поделим девочку по-братски. Будет смирная у нас, как овечка. И такая же мягкая. Правда, малышка? Будешь нас любить? Будешь, – выплюнув сигарету в сторону, мужчина растянул ворот на футболке, – куда ты денешься. Черт, ну и кожа у тебя, как молоко. Откуда же ты взялась такая нежная?
Здоровяк наклонился, протянул руку и жадно провел пальцами по бедру пленницы. Погладил низко, сглатывая слюну, почти до паха и Сашка едва сдержалась, дав себе еще секунду времени. Понимала, что удар должен быть точным и ошибиться нельзя. Собравшись, выждала момент, вскинула колено, развернула стопу и ударила пяткой в шею, как учил бить отец из этого положения. Попала точно в кадык, и здоровяк, хрипло крякнув, обрушился.
И брюнетку успела достать. Ждать реакции не стала. Специально вела себя вяло, чтобы ослабить внимание. Вскочив на ноги, взмахнула стянутыми в запястьях руками и ударила обидчицу локтем в грудь, в солнечное сплетение. Та, охнув, споткнулась о ведро и растянулась на блевотине. Хан был в трех шагах, но выбора не было, и Сашка рванула к железной двери.
Остановил удар электрошокера в спину. Разряд прошел по телу мгновенной, обжигающей вспышкой боли, парализуя мышцы, и Сашка рухнула на пол.
Уже про себя прошипела, стиснув зубы: «Сволочи! Ненавижу!»
Вечером Шкуратов самолично привел Генриха в подвал, отомкнул дверь помещения, за которой находилась связанная по рукам и ногам пленница, и сочувственно вскинул брови.
– Вот видите, Генрих Соломонович, теперь и ваша девочка здесь. Искали и нашли. Шустрая она у вас, хорошо пряталась, но мои ребята шустрее. Я же обещал: не хотите работать по-хорошему, придется вас убедить. Ну, не смотрите на меня так словно я чудовище. Признаться, я и сам противник радикальных мер, но на какие только жертвы не пойдешь ради любви к искусству, вы же понимаете.
Статный и интеллигентный в жизни, увидев измученную и избитую Сашку, старик обмяк и неожиданно расплакался, схватившись рукой за сердце. Привалился плечами к стене, но вдруг решительно подобрался.
– Вы негодяй, Шкуратов! – затряс кулаком. – Мерзавец и негодяй! Шкурная крыса! А еще идиот, если думаете, что я стану работать на вас, зная, что этот ребенок, как собака, посажен вами в клетку! Здесь сыро и холодно, и опасно рядом с вашими бандитами! Немедленно выпустите ее! Будет вам картина, но Александра должна быть со мной! Помогать мне, слышите?!
– Успокойтесь…
– Пальцем ее не касайтесь! Это мое единственное и нерушимое условие! Хотите, запирайте и меня в этой клетке! Но я не сделаю ни единого мазка, не возьму кисти в руки, пока эта девочка остается в таких условиях! Поверьте, теперь, когда я знаю, на что вы способны, я найду способ оборвать жизнь Генриха Вишневского и без вашей помощи. Вам больше не удастся шантажировать меня! Мое сердце и так стучит на пределе. К чертовой матери этот ваш преступный мир и его желания вместе с вами! Я устал!
Сердце мужчины действительно готово было вот-вот разорваться на части от силы беспредельной несправедливости и жестокости, которая ворвалась в его жизнь.
Давно никто так не оскорблял Геннадия Шкуратова. Пожалуй, в детстве его дразнили Шкура, но это было так давно, что он успел забыть. Кличка до сих пор тянулась за ним, как приставшая к каблуку шелуха, но никто не смел повторить ее в глаза. На бледном лице мужчины не дрогнул ни один мускул, когда он все-таки ответил пышущему гневом старику:
– Ну что вы, Генрих Соломонович, не такой уж я зверь, каким кажусь вам, и не такой идиот. Только из уважения к вашему таланту, конечно, я разрешу вашей ученице быть с вами, не стоит нервничать. Ирма! Руслан! Отпустите девчонку! – великодушно махнул рукой женщине и молодому мужчине, стоящим в стороне. Войдя вслед за ними в подвальную камеру, склонился над Сашкой. Сказал ей тихо в лицо. – Разрешу, девочка. Но если ты выкинешь еще хоть одну глупость, вот как сегодня, я сам раздроблю этому старому жиду пальцы и вырву язык. Ты меня поняла? Мне терять нечего.