Глава 20

Катя села прямо, прикрыв грудь одеялом. Осторожно, чтобы не расплескать кофе на белоснежную постель, взяла из рук Димы чашку и сделала пару жадных глотков.

— Теперь можно и поговорить. — Он прилег на кровать, подперев голову рукой.

— А то без секса прям с мыслями не мог собраться, да?

— Конечно. Запутался весь. В чувствах.

— А что теперь разговаривать? Я опять у тебя в кровати, там, куда поклялась себе больше никогда не попадать.

Крапивин ответил поспешной улыбкой:

— Зачем клясться в том, что никогда не сможешь выполнить?

Катя беспечно засмеялась, глядя в голубые полупрозрачные глаза любимого. Почему они раньше казались ей холодными? Они совсем не холодные. Они светлые — светящиеся внутренним светом. Теплые.

— И что, у нас теперь снова отношения? — Протянув руку, коснулась Димкиных волос. Отвела каштановую прядь со лба.

— Да.

— С обязательствами?

— Угу.

— Ужас какой. — Кончиками пальцев тронула небритую щеку. Обрисовала чувственный контур губ. — А что, приличную и покладистую во всех отношениях не нашел?

— Нет. — Укусил ее за палец.

— Плохо искал. — Со смешком одернула руку.

— Вообще не искал. Решил вернуться к своей придури.

— Сам придурь. Дали ему шанс на нормальную жизнь, он и тот упустил — ко мне вернулся.

Убрала чашку на прикроватную тумбочку, подобралась к Диме поближе.

— Так, ладно, с приличной и покладистой ясно все, а мимо проходящие Музочки были? Сразу говори. Чтобы потом не было сюрпризов. А то я Муза нервная, убью кого-нибудь в чувствах.

— Катрин, любовь моя, — засмеялся он с мягкой снисходительностью, — Художнику, знаешь ли, не только вдохновение нужно, но и печень. Ты же мне ее выгрызешь.

— Это точно. Не дай бог что-нибудь узнаю — плакала твоя печень, Крапивин. — Клацнула зубами. — Сожру. Однозначно.

— Какая ты у меня кровожадненькая. — Нагнулся и поцеловал ее в губы.

— А какой ты у меня молодец, кофе мне организовал в три часа ночи. Такой заботливый, — блаженно вздохнула.

— Катенька, это же просто кофе. Чашка кофе.

— Нет, Димочка, это не просто чашка кофе, это любовь.

— Что я могу еще для тебя сделать?

Катя задумалась, потом посмотрела на Крапивина, и что-то хитрое промелькнуло в ее серых глазах. На какую-то секунду они заиграли множеством оттенков.

— Расписку давай, что ты на мне женишься— Что?

— Расписку, говорю, давай.

Расхохотавшись, Дмитрий поднялся с кровати.

— Расписку? Сейчас «паркер» достану, и накарябаю тебе татуху на спине.

— Я пошутила! — крикнула Катя, подскочив на постели.

— Нельзя со мной так шутить. Какие теперь шутки? — Вернулся из гардеробной и, завалив Катьку на кровать, перевернул на живот.

Она, смеясь, все еще сопротивлялась:

— Не надо, я же правда пошутила!

— Поздно.

— Не смей, у меня же платье с открытой спиной!

— Вот и замечательно.

Он начал что-то писать у нее на спине, Катя дернулась, снова задушенно засмеявшись:

— Щекотно!

— Терпи.

— Что ты там пишешь?

— Я, Крапивин Дмитрий Олегович… обязуюсь… или обещаю?

— Обязуюсь… раз отношения у нас с обязательствами, а то наобещаешь мне с три короба, а потом ни черта…

— Ладно. Обязуюсь… Дату говори. Какого числа будет свадьба. Какой день назовешь, тогда и поженимся.

— Блин, — еле выдохнула Катя, придавленная его телом, — я — Учись.

— Давай следующим летом, пятнадцатого июня.

— Давай. — Расписался где-то у нее под лопаткой. — Все. Готово, Крошка моя. — Поцеловал в шею, навалившись всем телом.

— Крапивин, ты садист, — застонала она.

Он отпустил ее и снова скрылся в гардеробной. Катя понеслась в ванную, чтобы посмотреть на свою спину. Когда вернулась в спальню, Крапивин стоял у кровати полностью одетый. Невольно улыбка сползла с ее лица.

Дима взял с прикроватной тумбочки часы, глянул на циферблат и застегнул ремешок на левом запястье.

— До аэропорта пятнадцать минут. Самолет через два с половиной часа — мы еще успеем позавтракать.

Катя молчала, внезапно запутавшись в ощущениях, и не знала, что сказать. А должна ли она вообще что-то говорить? Крапивин ее как будто и не спрашивал.

— Катенька, порядочная Муза не должна долго думать, она должна быть импульсивной и порывистой. Гони за чемоданом, я жду тебя внизу.

— А я должна волноваться, каким образом попаду на самолет?

— Нет.

— Тогда, куда я лечу, я тем более не буду волноваться.

Надо все-таки родителям позвонить, сказать, что со мной все в порядке. — Чуть навалившись сзади, обняла Диму за плечи. Он сидел за обеденным столом, который представлял собой цельный кусок ствола дерева, перебирал контакты в телефонной книжке, собираясь кому-то звонить. Катя, даже зная, что может помешать разговору, все никак не могла отойти от него, от человека, бесконечно ею любимого.

Еще день назад под ногами чувствовала болото, засасывающее и губительное. А сейчас и земли не чувствовала — от счастья парила где-то высоко-высоко, в небе. Сидела на самом его краю, свесив ноги. И было ей легко и не страшно, потому что Дима рядом.

— Руки горячие, — сжал ее ладонь.

— От вина, наверное, — улыбнулась Катерина.

— Позвони, конечно. Самое время сказать, что с тобой все хорошо, правда ты уже не в Париже, а в Копенгагене, — усмехнулся.

— Меня, наверное, уже в розыск объявили.

— В международный, — поддакнул Дима.

— А ты точно никому не звонил? Ничего не говорил? — заглянула ему в глаза.

Он, улыбаясь, покачал головой:

— Нет.

— Я не верю. Ты не мог так сделать.

— Я не звонил. Ну, Ванечку только предупредил, чтобы он сильно не переживал, если сестричка не спустится к праздничному завтраку.

— А-а-а, тогда понятно, чего тебе никто еще телефон не оборвал.

— Стесняются, видимо.

Катька хохотнула. Хотя, наверное, доля правды в том, что сказал Дима, есть.

Отстав от него, она взяла бокал с вином, конфеты и пошла вдоль череды французских окон. Большая комната объединяла гостиную и парадную столовую. Катя уселась на диван, который на фоне пудрово-бежевых стен смотрелся ярким пятном, потому что обивка его была создана на заказ по мотивам картины Роя Лихтенштейна. В этом весь Дима — умеющий сочетать несочетаемое. В его квартире можно увидеть винтажную люстру из бронзы и хрусталя, купленную на блошином рынке, и кофейный столик, приобретенный на аукционе в Нью-Йорке и ранее принадлежавший Брук Астор; под ногами — инкрустированный мрамором паркет, на стене — натюрморт Краснопевцева, а в спальне на каменном подоконнике — композицию из фарфоровых собак, английских фигурок девятнадцатого века. В этом весь ее Дима…

— Может, все-таки ты сам позвонишь? — поморщившись, попросила Катя, когда Крапивин уселся рядом с ней.

— Трусишь?

— Ну. Мамуля у меня, конечно, крутая, но иногда как скажет что-нибудь… Давай звони. Это ты все замутил, я вообще не виновата, так что принимай весь удар на себя.

— Ладно, давай я позвоню, — согласился он с улыбкой и набрал номер Юлии Сергеевны.

Катин телефон все еще был отключен. Она выключила его, когда выходила из отеля. В тот момент не хотела никого слышать и ни с кем разговаривать. Впервые за долгое время испытывала внутри умиротворение. Так дорого было это состояние, так непривычно удивительно, что всерьез боялась сбиться с него. Казалось, любое сказанное слово будет во вред. Убьет в ней какую-то решимость, собьет с нужной волны, на которую она наконец настроилась.

— Трусит, да, — посмеялся Дима, разговаривая с ее матерью. Катя возмущенно толкнула его в плечо. Он, обмолвившись еще буквально парой слов, положил трубку.

— Что, и все? И даже меня не попросили к телефону?

— Юлия Сергеевна сказала, чтобы ты по скайпу ей чуть позже позвонила, хочет в твои бесстыжие глаза посмотреть.

Катя засмеялась:

Узнаю свою мамочку: как сканер, хочет считать счастье у меня с лица. Но больше всех мама Рита будет радоваться, она мне вчера пыталась сеанс психоанализа устроить.

— Я так и понял.

— У нас такой странный разговор получился, я до сих пор не знаю, как к нему относиться. Вроде, много лет знаю твою маму… и все равно… — начала Катя, все еще сомневаясь, стоит ли Диме говорит об этом.

— Что тебя так смутило?

— Она какие-то вещи пыталась мне донести… Короче, я ей про радость победы, про твой успех, а она мне про твою молодость, как будто это какой-то мелкий грешок! — нехотя вспылила Катя.

— А-а-а, — понимающе протянул Крапивин. — Не бери в голову.

— Просто это мое больное место, ты знаешь. И меня страшно бесят такие разговоры. Нет, блин, давай подождем до сорока лет! И тогда нам можно будет любить, побеждать, чего-то добиваться, к чему-то стремиться!

— Моя мама — большой ребенок. А детки всегда чего-то боятся. Деток надо беречь, о них надо заботиться, присматривать, чтобы они вовремя поели, и часто баловать игрушками. Понимаешь?

— Ну, раз ты так говоришь, тогда ладно, — успокоилась Катя.

— Она старается жить по принципу: главное участие, а не победа. Но это не значит, что так должен жить и я. Это не значит, что я должен питаться ее страхами. У меня большие амбиции. Вряд ли могло быть наоборот, учитывая, кто мой отец. Мне важна победа, хотя конкретно эту вещь я делал не для конкурса. Но это не важно.

— Тебя не задевает такое отношение?

— Нет. Лет в восемнадцать меня это задевало. Сейчас — нет. Раньше моменты взаимопонимание между мной и родителями были сложными, сейчас — уже нет.

— Почему?

Он пожал плечами:

— Я тебе не скажу ничего конкретного, никакого особенного противоречия не вспомню. У меня такая насыщенная жизнь, что мне некогда за это цепляться. Мне не до этого — не до прошлых обид. Но, как по мне, у каждого из моих родителей была какая-то своя модель, которой я должен соответствовать, но почему-то не соответствую. Они все время рвали меня на две стороны.

— А ты что?

— Когда мне надоело отстаивать перед родителями самого себя, я свалил. Ушел от их влияния. Пусть между собой разбираются.

— А чего они разошлись-то? Они, блин, ведут себя… ну…

— Как будто любят друг друга.

— Да. Всегда рядом, под ручку…

— Они и любят друг друга. Вот такая любовь у них… волшебная. Они могут существовать только на стадии романтизма. Годами-месяцами не видятся, потом вдруг загораются страстью. Мне смешно.

Катя тоже усмехнулась:

— Да уж. Не понимаю я этого. Что это за любовь такая.

— Бытие определяет сознание.

— Мои дуреют, когда не рядом. Папа вообще невменяемый становится, а мама еще как сказанет что-нибудь, и все, тушите свет. Один раз в жизни ездили с ней отдыхать, потому что отцу что-то некогда было, он нам все нервы вытрепал.

— Понимаю Дениса Алексеевича, я бы тоже вытрепал. Как меня эти мотания туда-сюда подбешивали, кто бы знал. А Катьке пофиг, она меня даже ни разу на самолет не проводила. Хорошо, если по телефону счастливого пути пожелает, и то ладно, — без злости сказал Дима.

Катькино лицо полыхнуло жаром.

— Крапивин, я тебя не провожала не потому, что мне пофиг, а потому что ты улетаешь — я три дня в соплях. Если б я тебя еще и на самолет провожала, вообще бы чокнулась.

— Правда? Моя драгоценная Крошка плакала без меня? — Притянул ее к себе.

— Покажи мне эту подвеску. Она у тебя дома? — перевела тему, не собираясь ударяться в сентиментальную банальщину.

— Дома. Пока дома.

Он принес коробочку, как показалось Кате, не с большой охотой.

— Сам открой, — попросила она, и Дима открыл футляр. Катерина взглянула на украшение, коснулась пальцами и почувствовала то же самое, что и накануне, когда увидела фото. Почувствовала внутри трепетное щемящее чувство. — Красивая, — вздохнула и долго молчала, рассматривая подвеску. — И картинка как живая…

— Трехмерная.

— Да, точно. Трехмерная, — кивнула, не отрываясь от миниатюрной картины в обрамлении золотой зерненой скани. — Как это так?

— Только эмаль. Множество микроскопических слоев, чтобы сделать ее объемной. Игра цвета. Визуальный эффект. И никакой пайки.

— Сколько времени ушло на изготовление? За сколько вы ее сделали?

— Недели за три. Я, конечно, не один над ней работал. Кто-то крепил камни, кто-то отливал металл, кто-то делал эмали, кто-то собирал украшение. На одну филигрань потратили много времени.

— Ты сам расписывал? — удивилась Катя.

— Да.

— Димочка, не выставляй ее, пожалуйста, на аукцион, — взмолилась Катя. — Я не переживу.

— Не буду. Я и не собирался. Как я Катьку свою продам? Да никогда в жизни, — засмеялся он.

— Во-о-от, я так и знала, что ее с меня сделали, с того рисунка. Я сразу узнала ту картину. Это же ее маленькая копия.

— Конечно. Правда никто, кроме меня, не знает, что это ты, но все равно.

— Слава богу, — выдохнула она. — А ты не хочешь заняться этим вплотную? Ты же все знаешь, все умеешь, столько времени убил на это, но сам так редко что-то делаешь.

— Нет, не хочу.

— Ну, почему?

— Потому что, Катенька, шедевры творятся в четырех стенах. А я не могу сидеть в четырех стенах. Когда мы делали эту подвеску, я сутками пропадал в мастерской. Но тогда мне это было нужно. — По ее лицу он понял: сейчас Катя задаст тот вопрос, на который, он, наверное, не хотел бы отвечать.

— Дима, а зачем ты ее сделал, если не для конкурса? Зачем?

Крапивин молчал, но Катерина быстро оборвала возникшую паузу:

— Я не отстану.

— Это личное.

— Какое такое «личное»? Ты мне вчера про Музу и Художника плел.

— Я б тебе все, что угодно наплел, все, что хочешь, сказал. Все, что хочешь, сделал. Несколько часов до самолета. Ситуация требовала не общего, а конкретного решения. По-другому уже нельзя, — усмехнулся, что-то скрывая за этой легкой усмешкой.

— Нахал какой, а я поверила. Знаешь, у Вероники кошка есть… она такая наглая и все время голодная. И, когда она хочет есть, то она подходит вот так, ставит на тебя лапы и стоит. И смотрит тебе в лицо. В глаза. Она может стоять так вечно. Пока ее не накормишь, — оперлась ладонями на Димкино бедро, придвинулась вплотную к нему, уставившись нос к носу. — Димочка, я буду стоять вот так — вечно. Пока не скажешь.

Он легко засмеялся, скрестил руки на груди и вздохнул.

— Ой, как я люблю, когда ты так делаешь. Вот так собираешься, вздыхаешь. Значит, скажешь сейчас что-то важное.

— Еще раз стебанешься, я с тобой что-нибудь сделаю, — пригрозил он.

— Молчу, — пообещала она и притихла, заинтригованная выражением его глаз.

— В этом мало рационального… это было такое состояние, когда хотелось и нужно было что-то сказать, а сказать некому. Хотелось что-то выбросить из себя. Я до сих пор не понимаю, как получилась эта подвеска. По всем критериям — не должна была.

— Почему?

— Потому что она почти целиком покрыта эмалью. Эмаль наносят на изделие, расписывают, как расписывают, например, посуду, а потом запекают. Если эмали много, то при запекании она может потрескаться, но, видишь, ничего не потрескалось, ее не повело. Не знаю, как так вышло.

— Наверное, не такая уж я паршивенькая Муза.

— Катенька, ты выйдешь за меня замуж, Муза моя?

Катя онемела от неожиданности. Думала: раз они утром вот так решили, и Дима написал эту «расписку» у нее на спине, хоть и в шутку, то ждать ей больше нечего. Что ничего такого он ей не скажет. Но он сказал, и это было так торжественно и приятно, что она смутилась.

— Выйду. Ты же лучший из лучших. Конечно, я выйду за тебя замуж. Пятнадцатого июня. Год продержимся?

— Должны, — улыбнулся.

— А колечко ты мне сделаешь?

— Сделаю. И колечко, и сережечки.

— Только мне прям сейчас не надо. Я хочу, чтобы ты его сам придумал, чтобы в этом тоже не было ничего рационального.

— Ладно. Все зависит от того, как хорошо ты меня вдохновишь.

— Ой, ну это запросто. Раздевайся