ГЛАВА 5

Упираться было бесполезно, кто я такая против взрослого высокого мужчины крепкого телосложения. Поэтому покорно дала себя увести на кухню.

Кофе у нас умеют варить все, я уже говорила. И дядя Элмер не исключение. Так странно с ним, как всегда. Когда он при исполнении, как вот с Сае, я вижу врача. А когда варит кофе в турке – друг нашей семьи, дядя Эл, тот, кого я знаю с детства…

Тонкий горьковатый кофейный запах с добавлением корицы и стимуляторов. Я знала эту комбинацию, она прямо полагалась мне из-за моей паранормы. Противно, но пить придётся, доктору Дженкинсу виднее. А вот мама любила, пила много и часто именно такой кофе, сама же себе и готовила, добровольно. Но ей иначе нельзя, у неё служба.

– Почему он, Дес? – спросил дядя Эл, ставя передо мной исходящую паром кружку.

– Не поняла, – честно призналась я.

– Ты никого не впускаешь к себе в душу, – объяснил он, внимательно меня рассматривая. – Ты терпишь рядом с собой меня. Ещё – свою маму. И всё. Саернтик – чужой, да ещё и не человек, но ты, тем не менее, приняла его. Почему?

– Он хороший, – ответила я.

– Я бы не сказал, – качая головой, ответил доктор. – Исходя из того, что нам о нём известно…

– Но он же не вне закона? – спросила я. – Не объявлен в розыск? Не приговорен к смертной казни.

– Боги Галактики с тобой, Дес, конечно же, нет! Иначе он не лежал бы в комнате у тебя дома.

– Этого достаточно.

– Не думаю. Есть поступки, которые по закону, конечно, не караются, нет такой статьи в юридической нейросети «Арбитраж». Но по совести… по тому, какую боль они оставляют… Саернтик может причинить тебе большую боль, Дес.

– Вы же не за меня боитесь, – ответила я. – Вы боитесь, что я как-то сорвусь. И вот это всё, что сидит в моих генах, что не удалось раскрыть и воспитать так, как положено, устроит маленькую локальную катастрофу. Потому и барьер у нашего дома. И, может быть, что-то ещё.

– Дес…

– Всё хорошо, дядя Эл, – устало сказала я. – Я с особенностями, конечно, но я не такая уж дура, и я всё понимаю.

Я держала в руках горячую чашечку с кофе и понимала, насколько заледенели мои пальцы: горячие бока чашки не обжигали, хотя должны были. Мне не страшны ожоги, их в принципе не может быть у человека с «горячей» паранормой, даже с такой слабенькой, как у меня. Но это не мешает чувствовать температуру, а я сейчас её не чувствовала.

– – Неважно, что и у кого когда-то было, дядя Эл. Важно только то, что есть здесь и сейчас. А Сае… он такой… не знаю… такой… ну, не знаю я… но он не злобный, не злой и не страшный, хоть и апарие, не человек. Несчастный он, может быть. В беде, возможно. Не знаю… мне кажется, мы должны ему как-то помочь.

– А потом?

– Потом он улетит, – пожала я плечами, так странно, доктор Элмер – взрослый, телепат первого ранга, а самого простого не понимает. – У него же крылья, а крылья должны летать.

– А ты, Дес? Что потом будешь делать ты?

– Хороший вопрос, дядя Эл, – признала я. – Но на него так просто не ответишь…

– Почему?

– У меня нет крыльев, – признала я неприятную правду. – Но ведь Сае болен и не может летать…

– Не ладишь ты со временем, Дес, – вздохнул Дженкинс с досадой. – Но, может, и к лучшему, как знать…

– А что такое время, доктор Дженкинс? – спросила я.

Вопрос родился сам собой и сорвался в холодный воздух сам собой, практически без моего участия.

– Хороший вопрос, Дес, – помолчав, сказал он. – А тебе вправду нужен на него ответ?

– Нет, – честно призналась я. – Не нужен…

Пошёл снег. Мягкий, мокрый, он косо ложился на дорожки и клумбы, и тут же таял. Почти как дождь. И только в свете фонарей можно было понять, что нет, всё-таки снег.

Середина осени.

Пора.

Время – замкнутый сам на себя пузырь, плывущий по безбрежным океанам Вечности. Нет прошлого, потому что оно ушло. Нет будущего, потому что оно ещё не наступило. Есть только я, я сама, здесь и сейчас. И рядом со мной есть сейчас дядя Эл и Сае. Мама. И все остальные.

У каждого носителя разума такой пузырь свой, вот сколько есть разумных во Вселенной, столько и времён, по одному на каждого… иногда они соприкасаются, бывает даже, сливаются ненадолго в один, потом расходятся снова. Бесчисленные дороги, линии, судьбы, без начала и без конца, свиваются, разделяются, снова сливаются, и толку оглядываться назад, и смысл смотреть вперёд. Ведь важно только здесь и сейчас, разлитое в универсуме.

Во всяком случае, его ты попробовать на вкусм можешь. Всё остальное – нет. Но я не думаю, что доктор Дженкинс, а вместе с ним и вся его инфосфера, понимают. Не потому, что глупы, а потому, что по какой-то причине не могут этого сделать.

Могли бы – давно бы поняли.

Я рисовала падающий снег – он летел над крышами зимнего городка, волшебного, из старых сказок и фильмов. Узкие улочки, красные черепичные крыши – таких сейчас нет нигде, кроме как в исторических и стилизованных под исторические художественных фильмах.

Метель кружила над улицами, танцевала в оранжевом тёплом свете наружных фонарей… а ближе к небу ясно было видно, что это звёзды осыпаются снежной метелью, падают из бархатной черноты глубокого космоса сплошной пеленой, чтобы растаять на газонах и клумбах. И просыпаться яркой алмазной крошкой в океан.

Тихий, спокойный, волшебный мир картины успокаивал и умиротворял. Город под куполом звездопада доверчиво раскрывался улочками, мостами и переходами. Хотела бы я однажды оказаться там?

Нет.

Это не моё здесь и сейчас. Мы соприкоснулись случайно. И подарили друг другу кто умиротворения, а кто защиту.

Когда последний штрих застыл отлившейся в синей краске волной, я почувствовала за спиной присутствие Сае. И удивилась, поняв, что он стоял там давно, смотрел, как я работаю, а я и не поняла ничего. Не поняла, что не одна.

– Очень красиво, – сказал Сае в ответ на мой взгляд. – Вы – талант, Дес.

Болезнь зажгла на его матовом лице багровые пятна. Кажется, моего гостя лихорадило снова.

– Разве вам можно вставать? – усомнилась я.

– Мне уже лучше.

– Не вижу.

– Мне правда лучше, – мягко, но настойчиво повторил он.

– Вам просто неуютно в комнате, одному, – заявила я. – Но вы ещё болеете, и лучше бы вам всё-таки прилечь. А ещё лучше поужинать. У вас есть какие-то пищевые предпочтения? Или противопоказания.

– Я не хочу доставлять вам неудобства, Дес.

Я лишь рассмеялась:

– Ну, что вы, Сае. Готовить будет кухня, нам надо только тщательно внести в программируемый блок все пожелания. С учётом оставленных доктором Дженкинсом рекомендаций, конечно же. Пойдёмте вниз… вы сможете?

– Смогу, – с достоинством сказал он.

И действительно спустился по лестнице строго самостоятельно, хотя я видела, как его шатает от слабости.

Варигрипп – противная донельзя болезнь. Даже в лёгкой форме она выбивает надолго: слабость, ломота в теле, в ушах звенит. Я подумала, что Сае – невысокий и хрупкий, как все летающие существа, и если он сейчас свалится, я его, пожалуй, смогу поднять и отнести на ближайший диванчик. Но, конечно, лучше будет, если он дойдёт сам. Незачем травмировать и без того раненую гордость звёздного гостя.

Как же он оказался у нас?

Если до пространства, в котором живут его сородичи, так далеко...

Кухня после некоторых мучений с подбором доступных аналогов выдала для начала суп (в графе «название» светилось «на усмотрение пользователя»). Выглядело аппетитно: синий рис, разваренный до состояния «взрыв на фабрике» – когда крупинки теряют форму, превращаясь в хлопья, кусочки белого и красного мяса, немного рыбы… Я опасалась, что будет пахнуть, как что-нибудь гентбарское, но нет. Пахло аппетитно: вполне себе человеческими специями. Шафран, базилик, красный перец…

Я даже рискнула плеснуть и себе, попробовать. Зря, слишком острое! Аж волосы в колечки завернулись, а во рту случился термоядерный взрыв, и всего от одной ложечки! Но Сае понравилось, уплёл всё в один миг, и ему сразу же стало легче, по глазам видно.

Болеть с пустым желудком – неуютно, я бы сказала. То ли дело, добрый ужин.

– Отлично, – сказала я. – Сейчас внесём это блюдо в список, и вы всегда сможете заказать его ещё раз. Может быть, вспомните что-нибудь ещё?

– Высокотехнологичный мир, – сказал Сае, посмеиваясь над самим собой же. – Вы даже не представляете себе, Дес, как мало в Галактике таких планет!

– Почему же? Аркадия – так называемый золотой лист по внутренней классификации Федерации. А там десятка четыре наименований… если только человеческие считать. Но есть и другие. Есть Гентбарис, например.

Про Гентбарис я знала, гостили у нас как-то вместе с мамой гентбарцы, недолго, правда. Давно или недавно, я уже не помнила, но зато в памяти задержался их язык, невероятно красивый, поющий, оставивший после себя впечатление хрустящего морозного узора на припозднившихся последних цветах…

– В Галактике миров куда больше, чем четыре десятка, – ответил Сае. – Самых разных.

– Вы видели их все?

– Не все, и даже не большинство. Жизни не хватит, побывать в каждом из них. Но настолько благоустроенных, как Аркадия, я, можно сказать, не видел вовсе.

– Наверное, вы просто не там летали, – предположила я.

Он внимательно посмотрел на меня, и мне стало от его взгляда слегка не по себе, но потом беспокоящее чувство пропало, Сае снова стал собой.

– Возможно, – сказал он чуть настороженно. – Возможно, я просто летал не там… Дес, скажите. Это важно. Что вы знаете о своей матери?

– Она – военная, – сказала я, пожимая плечами. – Служит где-то в Пространстве. Дома почти не бывает, но скоро прилетит.

– Да уж… – пробормотал Сае. – Что скоро, то скоро… Понимаете, Дес… я не знал, где я оказался…

– Если бы знали заранее, оказались бы где-то в другом месте, – кивнула я. – И умерли бы там от варигриппа. Доктор Элмер не сказал об этом, но ясно же и так: вы заразились не на Аркадии. У нас была эпидемия когда-то, давно, и после неё все случаи – исключительно завозные, никак не затрагивающие местное население.

– Вы меня удивляете, Дес, – помолчав, сказал Сае. – Не могу понять, как у… у такой женщины, как ваша мама, могла появиться такая дочь. Контраст… душераздирающий, я бы сказал. С вами как будто… в нестабильной сингулярности. Куда выкинет и как именно сплющит через секунду, ни за что не угадаешь.

Интересно. С сингулярностью меня ещё никто не сравнивал. Там такие красивые графики, в физике пятимерного пространства… Я как-то попыталась нарисовать один такой. Кажется, именно после этой попытки у нашего дома появился защитный барьер. Точно не помню, давно было.

– Вы обиделись, Дес?

– Нет, – удивилась я. – На что обижаться… Наверное, вы правы. А почему у моей мамы появилась такая я, никто не знает. Я должна была стать, как она, но что-то пошло не так. Никто не знает, почему и что именно, даже доктор Дженкинс. Мама – военная, а я – художник. Действительно, контраст, но что тут поделаешь. Так получилось…

– Так получилось… – эхом повторил за мной Сае.

Он сидел, ссутулившись, укрывшись крыльями так, что не видно было рук. Сразу было видно, какой он больной и несчастный. Я не удивилась тому, что он боялся мою маму, её многие боятся, я сама всегда привыкаю первые день-два, когда она возвращается. Но Сае же сам сказал, что с нею не ссорился!

Он бы ушёл, поняла я, наплевав на болезнь, если бы совершенно точно не знал, что тогда мама подумает о нём: испугался. Вот уж кого мама на дух не выносила, так это трусов. Хотя посмотреть ей в глаза решались не многие.

– Мама ничего не сделает вам, Сае, – сказала я. – Я ей не позволю.

Хотела утешить его, и не вышло ничего: он безрадостно рассмеялся:

– Дес, как вы её остановите? Вы не похожи на бойца. Разве что – какие-то скрытые умения… Но и так не сходится: характер у вас совсем не тот.

– А вы считаете, остановить кого-то можно только дракой.

Удивительно, сколько людей – и, как оказалось, не людей, – считают, что эффективное противостояние возможно только через битву. У животных, – возможно, в дикой природе ни у кого нет другого выбора, но мы ведь – носители разума, разве не так?

– Я ничего уже не считаю, – признался Сае. – Я запутался совсем.

– Вы совсем больны. Вам нужно прилечь… Принять лекарство по схеме доктора Дженкинса. Может быть, выпить сок или…

– Воды, – вздохнул он. – Просто воды…

Я всё же отвела гостя в комнату и дождалась, когда он уснёт. Ему было не очень-то удобно в постели, и я подумала, что он, наверное, любит спать, как крылатые гентбарцы, зацепившись ногами за спальную перекладину и укутавшись в крылья. Надо будет спросить, когда пойдёт на поправку. Сейчас-то какая ему перекладина, ещё свалится с неё и голову разобьёт. Пусть уже как-нибудь потерпит.

Потом я долго стояла у панорамного окна верхней террасы, давным-давно превращённой в художественную студию. Краски, кисти, холсты, готовые картины, наброски… надо бы принести сюда город с красными крышами и птицу… Вот ведь, сразу не сделала, потом забуду. И выйдет от этого какая-нибудь отменная дрянь. Картины всё же лучше держать в отведённом для них месте, а не разбрасывать по всему дому.

Но я стояла неподвижно и смотрела сквозь окно на снег, так и не сумевший набрать должной крепости. Он падал и падал, падал и таял, косые струи переливались в тревожном оранжевом свете фонарей. Ливневой снег, вспомнилось название. Можно выйти наружу, и он умоёт лицо как проливной дождь.

Уходить не хотелось. Ничего не хотелось. Потому что я думала о маме.

Она любила меня. По своему, как могла и как умела. Всегда возвращалась сюда, в наш дом, ко мне. Я знала, что ко мне. Сам дом не вызывал у неё каких-то особенных чувств. Её дом был там, где люди. Равные ей. Где-то в Просторе, на боевых кораблях, которыми она командовала. Она возвращалась и приносила с собой звёздный ветер, напоенный свирепыми битвами и пылью сгоревших солнц. Где-то там, на лезвии мира, пылало пламя далёких войн. И ни одна из них не докатывалась до Аркадии, потому что на их пути вставала моя мама.

Косые струи мокрого снега сложились на миг в её образ. Суровое лицо, пронзительный взгляд, короткие волосы, руки на поясе.

Жалела ли я о том, что не могла повторить мамин путь?

Струи ливневого снега то расходились, то вновь сходились, образуя мамину фигуру в броне, но без шлема. Вот вьются на ветру короткие волосы, и в них – огонь, призрачный, невидимый, чёрно-белый, как метельный вечер. Когда я была маленькой – чётко вспомнилось – я очень боялась такого огня. Подниму, помню, руку, поднесу к глазам, а пальцы в огне. И всё вокруг в огне, горит и не сгорает, ух, страшно-то как. Если включить свет, огонь пропадёт, затаится до поры, а потом снова вспыхнет.

Но тогда было детство, совсем маленький возраст, а сейчас-то что, чего мне бояться? Ведь это моя мама, она любит меня, и я люблю её.

Снег растворился в темноте позднего вечера, видно, заряд прошёл. Теперь накрапывал просто дождь, осенний, моросящий. И никаких фигур в нём мне больше не казалось, ушёл и страх, так же внезапно, как и появился.

Утро выдалось сырым, ненастным и ветреным, снова срывался снег. Мне не понравился подогрев дорожек, и я взялась с помощью управляющей нейросети дома тестировать систему. Провозилась долго, зато смутные ощущения неправильности отлились в список замены деталей и заявку технической службе города не только на обслуживание тёплых дорожек, но и вообще по системе обогрева в целом.

Сае почувствовал себя значительно лучше, видно, лечение доктора Дженкинса помогло. Я сварила кофе нам обоим, и мы сидели на веранде, смотрели, как снова начался дождь и молчали.

Мне нравилось наше молчание. Оно было каким-то объёмным, что ли. Правильным. Зачем расспрашивать и лезть в души друг к другу с абордажными крючьями, когда можно просто молча сидеть рядом, отдавать своё тепло и чувствовать его тепло в ответ. Мне даже захотелось нарисовать такое молчание. И, чуть погодя, оно отлилось в картину: два силуэта в полумраке веранды, а снаружи мягко сыплет мокрый снег, звёздами растекающийся по лужам, оранжевым от света уличных фонарей…