Глава 15

Силар?

Наверное, боль – это и есть осознание жизни. Если человек чувствует боль, значит он жив. Только от чего же так хочется умереть…

Не знаю сколько длилась агония, но казалось, что это происходит бесконечно. Будто бы я родилась, всю жизнь прожила и умираю с болью. И если физическая боль рвала на части мое тело, то душа изодрана в клочья. Память ‒ худший друг и самый верный убийца.

Тело переставало ныть от горловых песнопений безумной шаманки, что притащила меня в свою хижину. Не скажу, что эти песни приносили успокоение душе, скорее, наоборот ‒ раздражали своей странностью, чужеродностью и совершенно непонятным языком. Лучше бы она оставила меня умирать на камнях в той жуткой яме. Тогда не пришлось бы так мучиться. Смерть ‒ лучшее спасение.

На ноги я смогла подняться только к зиме, не считая того, что пришла в себя я раньше, но, даже поднявшись на ноги, ни о какой полноценной ходьбе речи не шло.

Куда там?! Я с трудом могла преодолеть расстояние от лежака к единственной двери в тесной хижине старухи. Вывалившись наружу, я и обнаружила, что выпал снег. Было холодно, а я так и осталась лежать в снегу в своей, мокрой от пота, робе. Слезы, которые покатились по вискам оказались предательски теплыми в отличие от воздуха. Небо серое и неприветливое с жалостью взирало на калеку. Видимо, из сострадания оно меня старалось похоронить под слоем падающих снежинок.

Мне очень хотелось умереть. Но смерть не желала иметь со мной ничего общего. Оно и верно, кому интересны предатели?

‒ Так и будешь валяться, как груда мусора под ногами? ‒ сухой надтреснутый голос шаманки вернул к реальности и напомнил о том, что я еще жива. ‒ Можешь и дальше пренебрегать своей жизнью, но дай войти в жилище, я все же устала.

В доказательство этого она встряхнула охапкой хвороста, который тащила на спине. Мне стало стыдно, но мое привычное оцепенение снова накрыло меня с головой.

‒ Ох, до чего же люди ‒ неразумные существа, ‒ вздохнула старуха.

Странная. Произнесла это так, будто сама в одиночестве забыла, что значит быть человеком.

Она сбросила свою ношу и тяжелой поступью меня обошла. А я снова предприняла попытку сделать хоть одно движение. На удивление, с пятой попытки мне удалось пошевелить руками, но вот спина и ноги слушаться не хотели. Мне бы зацепиться за что-нибудь, но кроме падающего снега по близости и, разве что, охапки забытого хвороста, ничего больше под руку не попадало.

‒ Держись, ‒ на меня упала грубая веревка, ‒ только… не чуди.

Не сразу поняла, что имела в виду моя спасительница, только потом сообразила, что это она по поводу моего желания скорее распрощаться с жизнью. Решила, что я возжелаю удавиться веревкой ‒ а идея-то неплохая, но сил в руках не было, да и вообще ни на что не было сил.

Так дряхлая старуха меня втащила в свое незамысловатое жилище. Если бы я не стыдилась чего-то более тяжкого, точно бы загрызлась, из-за своего безволия спокойной непреклонности карги.

И вот я снова на лежанке рядом с низкой печью, а шаманка поет свою ужасную песню. Обычно песни лечили душу и не имели отношения к телесным недугам. С этой все было наоборот ‒ от нее отступала боль, от того прояснялось в, затуманенной от недуга, голове, и приходило другое тяжкое испытание. Память, словно письмена былого, напоминала мне о том, что я пыталась потерять в забытьи ‒ осознание, как я стала виною гибели Регьярда...

Почему я не умерла?!

Или умерла, а эти муки ‒ наказание за содеянное в Межмирье? Шаманка, заблудшая в мире не упокоенных духов ‒ подтверждение этому, только я об этих ритуалах и камланиях ничегошеньки не знала. Меня учили другим правилам загробного мира. Что ж, раз это моя расплата за содеянное ‒ я согласна терпеть муки, выпавшие на мою долю. Искуплю свою вину перед Регьярдом и отпущу его душу в лучший мир.

‒ Зачем ты делаешь это? ‒ однажды во время очередного приступа спросила я у шаманки, которая все так же продолжала со мною возиться. За стенами хижины завывала метель, отчаянно стараясь проломить своей силой ветхие бревна, из которых были сложены стены.

‒ Что именно? ‒ в ее вопросе не было ни удивления, ни задумчивости, как будто происходящее было обыденностью, само собой разумеющееся событие ‒ есть калека, шаманка за ней привычно ухаживает. И, к моему разочарованию, смертью это бесконечное повторение одного и того же дня не было, как и Межмирьем после нее.

‒ Зачем… лечишь? ‒ вот и силы покинули меня, всего-то и хватило, что на несколько слов, сложенных в два вопроса.

‒ Таково мое предназначение ‒ исцелять нуждающихся в моей помощи.

‒ А что… если я не нуждаюсь…

‒ Нуждаешься, раз выжила и оказалась здесь, ‒ она обернулась ко мне и растянула рот в беззубой жутковатой улыбке, ‒ никто так просто не попадает к старой Тенхай. Горный змей проглотил твоё тело и выплюнул на берег опустошенный кувшин с горьким маслом на дне. Может, чтобы я очистила никчемные черепки от яда, как думаешь? Только тот, кто истинно нуждается в помощи, кому еще суждено выполнить свое предназначение выпадает из жерновов богов.

‒ Предназначение? ‒ выдохнула я, вытирая потяжелевшей рукой испарину с лица.

‒ Именно, ‒ она присела рядом с моим лежаком на колени и стала поить меня отваром.

Шаманка так делала каждый день в одно и тоже время, никогда не меняя порядка. На рассвете, в полдень и вечером она поила меня отваром с отвратительным вкусом, но изумительным запахом лесных ягод, что она в него добавляла, одному Провидению было известно. Я никогда не сопротивлялась, раз старуха решила занять свои руки калекой, зачем мешать бедной женщине скрашивать свое одиночество. За все время, что я валялась здесь, к ней никто так и не заглянул. Ни одна живая душа.

‒ Разве тебе не тяжело… возиться со мной? ‒ отдышавшись после питья, опять стала засыпать шаманку вопросами.

‒ Нет, раз это предназначение Тенхай.

А имя у нее красивое.

‒ Ты устала, Силар, спи уже.

‒ Как… как ты меня назвала? ‒ если бы могла, то вскочила от неожиданности, но силы я истратила на свое любопытство.

‒ Так, как назвала бы тебя мать, будь она жива.

‒ Откуда… ты знаешь… про маму… ‒ слабость совсем меня одолела, веки стали слипаться от бессилия.

‒ Духи сказали, ‒ засмеялась старуха низким грудным смехом и запела свою странную песню. Только в этот раз она была не такой ужасной и, впервые за все время, дарила покой, убаюкивая растревоженную душу.

Мне снился сон. Впервые за столь долгое время.

До этого, во снах я постоянно падала в то жуткое ущелье. Раз за разом я летела вниз с огромное высоты. А снизу несся нарастающий гул, словно шелест каменной чешуи. Я на столько смирилась с этим падением, в конце которого ждала нестерпимая, неминуемая боль, что такие сновидения стали для меня привычны.

Но в этот раз снился действительно сон, ушедший далеко от настигнувшей меня кары действительности.

Я стояла у развилки путей, которые разбегались в разные стороны. В конце одной из дорог стоял мужчина ‒ его я узнала практически сразу, по фигуре, по привычной его уверенной позе, по длинным ниспадающим темным волосам. Это был он, стоял и ждал меня. Сердце забилось с неистовой силой, я протянула руки и хотела броситься к человеку, обещавшему мне когда-то любовь. Многое хотелось ему объяснить, сказать то, что так и не успела в прошлый раз. Простые незамысловатые слова, такие важные…

Но Регьярд не смотрел на меня, не видел моего порыва, его лицо находилось в тени, а к нему самому протянула свои скрюченные пальцы дрожащая тьма.

С трудом я подавила крик отчаяния и ужаса. Это все моя вина! Его душа так и не нашла покоя, оставшись где-то посреди миров, заплутав в неизвестности.

Как мне его спасти, исправить содеянное?

Не смотря ни на что, я хотела подойти, но не могла пошевелиться с места, будто мои ноги увязли в липкой смоле ‒ в конце второй дороги, прямо из-под земли, выросли три вершины, напоминающие когти зверя. Они не были самыми высокими, но выделялись странной формой.

Вершины Когтей…

Я когда-то ‒ в другой жизни ‒ слышала о них, но слабо помнила, что именно мне было известно. Та история схоронилась под тяжким грузом памяти.

Главное выбрать правильный путь ‒ пульсировала в голове мысль. Неужели мой путь не рядом с Регьярдом? Так хотелось исправить свои ошибки, это можно было сделать только рядом с ним… или нет…

Сон отпустил меня быстро и легко. Что это было? Тоска и боль защемили в груди с новой силой, а слез больше не было. Они высохли, как и вся моя пугливая душонка.

Снова предпринимаю попытку встать. На этот раз она дается легче, но все тело пронзает болью. Ничего. Под лежачий камень вода не течет, вот и от меня в разбитом состоянии нету никакого толку. Ноги подогнулись, и я упала на колени, больно стукнувшись о каменный пол. Теплый ‒ мелькнула мысль в кружащейся, будто не мне принадлежащей, голове. Камень под моими руками и ногами был теплым и даже приятным на ощупь, как шкура живого существа. Странно, что в первый раз я это не заметила. Странно, что я этого вообще никогда не замечала.

Снова попыталась встать, но побитые колени не охотно подчинялись моим желаниям. От досады я даже всхлипнула. Зачем я выжила? Только, чтобы лежать целыми днями, будучи бесполезной и совершенно беспомощной. А что, если старуха умрет или не вернется в свою хижину, что тогда будет со мной?

Смерть. Только мучительная и беспощадная, в моем случае ‒ это даже лучший исход.

‒ Сегодня ты делаешь успехи, ‒ насмешливый голос шаманки напомнил о реальности, ‒ но тебе еще рано вставать.

‒ Рано? ‒ в слабом голосе мне удалось даже изобразить возмущение. ‒ А когда будет пора?

‒ Ты еще не достаточно окрепла для этого.

‒ Прекрати… ‒ взмолилась я. ‒ Что толку в такой жизни, если, и жизни-то настоящей для меня больше нет!

Я снова сделала попытку встать.

‒ Изо дня вдень я лежу здесь, и не понимаю ‒ зачем?

Чтобы подняться на ноги, мне пришлось опереться на низкую печь, которая оказалась довольно горячей, словно шелудивый пес, подворачивающийся под руку, стараясь чувствительнее цапнуть за ладонь.

‒ Ты выжила, ‒ спокойно констатировала шаманка.

‒ Да, но не пойму, почему…

Мне казалось, что свалившись с такой высоты, я должна была умереть, разлететься просто на осколки. Но даже тогда, по ту сторону жизни я смогла бы воссоединиться с Регьярдом. А что сейчас? Я лежу калекой и не могу ничего сделать.

‒ Потому что должна была выжить! ‒ твердо произнесла моя вынужденная сиделка. ‒ Значит ты еще нужна здесь ‒ в мире живых.

‒ В таком состоянии?

‒ Ты встанешь на ноги, вот увидишь. Дай время своему телу и… себе самой.

И снова я оказалась на своем лежаке. На этот раз еще и с волдырями на ладонях от жаркого приветствия печки. Песня шаманки опять убаюкивает мое сознание, и оно снова летит в ущелье…

В воздухе запахло весной, когда шаманка впервые сама позволила мне встать. Она по-прежнему поила меня отваром с отвратительным вкусом, но приятным запахом. Видимо, он был довольно полезным, раз я до сих пор не исчахла с голоду, потому что никакой другой пищи, мне не предлагалось. Однако, мне не очень-то и хотелось. Удивительно, как до сих пор на мне не появились пролежни, от столь длительного пребывания в горизонтальном положении.

Мне дозволялось передвигаться только по дому, на улицу выходить запретила Тенхай, изредка открывая для меня единственное малюсенькое окошко в хижине. Это окошко стало моим миром ‒ только через него я могла любоваться на падающие снежинки, первые лучи солнца, россыпь звезд на ночном небе. Удивительно, как начинаешь ценить такие вещи, совершенно обыденные в повседневной жизни, они становятся бесценны, когда исчезают из нее.

‒ Расскажи, как ты меня нашла? ‒ однажды сделала попытку разузнать по подробнее, как попала к старой шаманке.

‒ Я же уже говорила, ‒ насмешливо отвечает Тенхай, ‒ змей выплюнул тебя к здешним берегам.

‒ Что это значит? ‒ от слов старой женщины у меня внутри все похолодело.

‒ Ты должна была остаться жива, раз тебя не поглотило ущелье. Да, искалечило, но не убило. Иногда, чтобы что-то понять или изменить нам приходится заплатить высокую цену. Ты свою уже заплатила, а теперь ответь на мой вопрос.

Я замерла, глядя на шаманку во все глаза.

‒ Ты знаешь о своем предназначении?