33

Кенна

Дорогой Скотти.

Не знаю, говорила ли я тебе об этом, но твоя машина была для меня самым любимым местом на свете.

Это единственное место, где мы были по-настоящему одни. Я так ждала тех дней, когда наши расписания совпадали и ты забирал меня с работы. Я садилась в твою машину, и это было такое же чувство, как если бы я вернулась в уютный дом. У тебя всегда была газировка для меня, а в те дни, когда ты знал, что я не успела поесть, ты заказывал мне картошку из «Макдоналдса» в стаканчике, потому что знал, что это мои любимые чипсы.

Ты был таким милым. Ты всегда делал для меня все эти милые вещи. Крошечные жесты тут и там, на которые большинство людей даже не обращают внимания. Ты был лучше, чем я того заслуживала, хотя ты бы с этим не согласился.

Я столько раз перебирала в голове день, когда ты умер, однажды я даже расписала весь этот день до каждой секунды. Большая часть, конечно, получилась приблизительной. Я не знаю, действительно ли я чистила зубы в тот день ровно полторы минуты. Или что мой перерыв на работе продолжался пятнадцать минут секунда в секунду. Или что мы провели на той вечеринке, куда пошли вечером, ровно пятьдесят семь минут.

Я уверена, что ошиблась в своих вычислениях на несколько минут туда-сюда, но по большей части все равно могу отчитаться за все, что происходило в тот день. Даже о том, что я хотела бы позабыть.

Парень, с которым ты вместе учился, устраивал вечеринку, а ты жил с ним в одной комнате в первый год обучения и сказал, что должен заглянуть к нему. Мне было грустно из-за того, что надо идти на эту вечеринку, но задним числом я была рада, что ты повидал в тот вечер многих своих друзей. Я знаю, что после твоей смерти это, наверное, было для них важно.

Но даже притом что тебе нужно было там появиться, они уже перестали быть твоей компанией, и я знала, что тебе не хотелось туда. Ты уже прошел стадию вечеринок и больше заботился о других, более важных моментах жизни. Ты только начал учиться в аспирантуре и проводил все свое время либо в занятиях, либо со мной.

Я знала, что мы пробудем там недолго, так что нашла стул в уголке гостиной и присела, пока ты обходил всех знакомых. Не знаю, знал ли ты об этом, но я наблюдала за тобой все пятьдесят семь минут, что мы там были. Ты был таким привлекательным. Когда люди смотрели на тебя, у них загорались глаза. Вокруг тебя собирались толпы, а когда ты видел кого-то, с кем еще не поздоровался, то шел к нему, и он начинал чувствовать себя самым главным персонажем этой вечеринки.

Я не знаю, тренировался ли ты специально так себя вести, но мне казалось, ты даже не знаешь, что у тебя есть такая сила. Сила давать людям почувствовать себя важными и желанными.

Примерно на пятьдесят седьмой минуте нашего пребывания там ты заметил, что я сижу в углу и улыбаюсь тебе. Ты подошел ко мне, забыв обо всех, кто тебя окружал, и я внезапно ощутила себя в центре твоего внимания.

Ты смотрел только на меня, и я знала, что важна тебе. Я была важной. Ты сел на стул рядом со мной, поцеловал меня в шею и прошептал на ухо:

— Прости, что я бросил тебя одну.

Но ты не бросал меня. Я все это время была с тобой.

— Хочешь уйти? — спросил ты.

— Если тебе весело, то нет.

— А тебе весело? — спросил ты.

Я пожала плечами. Я могла придумать множество других дел, повеселее этой вечеринки. По твоей улыбке я поняла, что ты думаешь точно так же.

— Хочешь поехать на озеро?

Я кивнула, потому что это три мои любимые вещи. Это озеро. Твоя машина. И ты.

Ты стянул упаковку пива, мы ускользнули оттуда, и ты поехал на озеро.

У нас было там любимое место, где мы иногда проводили вечер, в конце старой боковой дороги. Ты говорил, что знаешь о нем, потому что иногда ночевал там с друзьями в палатке. Это было недалеко от места, где я жила со своими соседками, так что иногда ты появлялся в моей квартире посреди ночи, и мы шли туда, и занимались сексом на мостках, или в воде, или в твоей машине. А иногда оставались там и встречали рассвет.

В тот конкретный вечер у нас было пиво, которое ты взял с вечеринки, и какие-то остатки чипсов в пакетиках, которые на прошлой неделе ты взял у своего приятеля. Мы включили музыку и валяли дурака, плескались в воде. Мы даже не занимались в тот вечер сексом. Иногда мы просто обнимались, и это ужасно нравилось мне в тебе, потому что я всегда ненавидела в отношениях именно то, что когда начинается секс, то все обнимашки сразу прекращаются.

Но с тобой обнимашки были такими же прекрасными, как и секс.

Ты целовал меня в воде так, словно это наш последний поцелуй. Я потом думала, не было ли у тебя своего рода предчувствия или страха, и поэтому ты целовал меня именно так. А может, мне просто так запомнилось, потому что это и был наш последний поцелуй.

Мы вылезли из воды и лежали голыми на мостках в лунном свете, а мир кружился у нас над головой.

— Хочу котлету, — сказал ты.

Я засмеялась такому неожиданному желанию.

— Котлету?

Ты усмехнулся и сказал:

— Ну да. Разве это не здорово? Котлету с картофельным пюре. — Ты сел на досках и протянул мне мою сухую майку. — Поехали поужинаем.

Ты выпил больше, чем я, и попросил меня сесть за руль. Мы обычно не ездили на машине пьяными, но, думаю, в ту ночь мы казались себе неуязвимыми. Мы были молоды и влюблены, и, конечно же, никто не может умереть, когда он так счастлив.

Но мы выпили пива, так что наши решения в тот вечер были немного неадекватными, и, как бы там ни было, ты попросил меня сесть за руль. И, как бы там ни было, я не сказала тебе, что так делать нельзя.

Я села в эту машину, хотя знала, что едва не упала, поскользнувшись на гравии, когда открывала ее. Но я села за руль, хотя мне пришлось моргать изо всех сил, чтобы убедиться, что я включила нужную передачу, а не задний ход. И я все же повезла нас от озера, хотя была слишком пьяной, чтобы вспомнить, как же выключить или хотя бы приглушить музыку. И она орала так громко, что у меня болели уши.

Мы даже не успели особо далеко отъехать, когда все это случилось. Ты знал дорогу лучше меня. Там был гравий, а я ехала слишком быстро, и я не знала, что этот поворот такой резкий.

Ты сказал:

— Притормози, — но сказал очень громко, почти крикнул, я напугалась и ударила по тормозам. Теперь я знаю, что резкое торможение на гравийной дороге может привести к полной потере контроля над управлением, особенно если ты пьян. Я вывернула руль направо, но машину продолжало нести влево, как будто она скользила по льду.

Очень многим в авариях везет, и они не помнят никаких подробностей. Они могут вспомнить то, что случилось прямо перед аварией и после нее, но со временем я сумела вспомнить каждую секунду той ночи, они все вернулись ко мне, хотела я этого или нет.

Верх твоего кабриолета был опущен, и когда машина слетела в кювет и ее завертело, все, что, как я могла вспомнить, я почувствовала, это необходимость как-то защитить лица, потому что осколки лобового стекла могут нас поранить.

В тот момент это был мой самый большой страх. Осколок стекла. У меня перед глазами вовсе не закружилась вся моя жизнь. И даже твоя жизнь тоже не закружилась. В тот момент я беспокоилась только о том, что случится с лобовым стеклом.

Потому что, конечно же, никто не может умереть, когда он так счастлив.

Я почувствовала, что мир вокруг меня завертелся, а потом ощутила гравий у себя под щекой.

Музыка продолжала орать.

Двигатель продолжал работать.

Воздух застрял у меня в горле, и я не могла даже закричать, но и не думала, что мне надо это делать. Я все думала про твою машину и про то, как ты, наверное, рассердишься на меня. Помню, что я шептала: «Прости пожалуйста», как будто твоей самой большой неприятностью было то, что нам придется вызывать тягач.

Все случилось очень быстро, но я в тот момент не нервничала. Думала, что и ты тоже. Я ждала, что ты спросишь, все ли со мной в порядке, но мы лежали в перевернувшемся кабриолете, и все, что я выпила той ночью, взболталось у меня в животе, и я ощущала давление гравитации так сильно, как никогда в жизни. Мне казалось, меня сейчас вырвет, и мне надо было выпрямиться, так что я пыталась отстегнуть ремень, и, когда я наконец отщелкнула его, то помню, что упала. Всего, может, сантиметров на пять, но это вышло неожиданно, я вскрикнула.

А ты все еще не спросил, в порядке ли я.

Вокруг было темно, и я поняла, что, может быть, мы попали в ловушку, и я протянула руку и коснулась твоей руки, чтобы следовать за тобой. Я знала, что ты найдешь выход. В этом я полностью полагалась на тебя. Я полагалась на тебя во всем и оставалась спокойной только потому, что ты рядом. Я даже больше не переживала из-за твоей машины, потому что знала — ты будешь волноваться за меня больше, чем за машину.

И ведь не то чтобы я превышала скорость или как-то неосторожно вела. Я просто выпила немного лишнего и была слегка пьяной, хотя, конечно, очень глупо считать, что немного лишнего — это не слишком.

Мы перевернулись только потому, что попали в глубокий кювет, но, поскольку верх машины был опущен, я думала, что наверняка урон окажется не слишком большим. Ну, может, неделя-другая в ремонте, и машина, которую я так любила, машина, которая была нашим домом, снова будет в порядке. Как и ты. Как и я.

— Скотти. — Позвав тебя, я потрясла тебя за руку. Я хотела, чтобы ты понял, что я в порядке. Я думала, может, ты в шоке и потому ведешь себя так тихо.

Когда ты не пошевелился, я поняла, что твоя рука просто прижата к дороге, которая каким-то образом превратилась в наш потолок, и подумала, что ты без сознания. Но, когда я вытянула свою руку обратно, чтобы попробовать понять, как выбираться отсюда, она была покрыта кровью.

Той кровью, которая должна была течь в твоих венах.

Я не могла осознать это. Не могла вообразить, что глупая авария на обочине проселочной дороги, где нас выкинуло в кювет, могла реально повредить нам. Но это была твоя кровь.

Я тут же перебралась поближе к тебе, но, поскольку ты был вверх ногами, и все еще пристегнут, я не смогла подтянуть тебя к себе. Я пыталась, но ты не поддавался. Я повернула к себе твое лицо, но ты, казалось, спал. Губы были слегка приоткрыты, а глаза закрыты, и ты выглядел точно так же, как когда я проводила у тебя ночь и просыпалась, а ты продолжал спать рядом со мной.

Я пыталась тащить тебя, но ты не поддавался, потому что машина лежала сверху. Твое плечо и рука были зажаты, и я не могла вытащить тебя настолько, чтобы отстегнуть ремень. Даже притом что было темно, я поняла, что лунный свет отражается от крови так же, как отражался бы в океане.

Твоя кровь была повсюду. А то, что машина перевернулась, создавало еще большую неразбериху. Где твои карманы? Твой телефон? Мне нужен был телефон, и я возилась и шарила везде, и эти поиски казались мне целой вечностью, но под руки попадались только стекло и камни.

Все это время я продолжала бормотать твое имя сквозь стучащие зубы.

— Скотти, Скотти, Скотти, Скотти. — Это была молитва, хотя я и не умела молиться. Меня никто этому не учил. Я просто вспомнила молитву, которую вы возносили за семейным ужином у твоих родителей, и те молитвы, которые я слышала в доме Моны, своей приемной матери. Но все, что я слышала, было благословление пищи, а я хотела, чтобы ты очнулся, так что просто повторяла твое имя снова и снова, надеясь, что Бог услышит меня, хоть и не была уверена, что могу привлечь его внимание.

Смахивало на то, что той ночью нас никто не заметит.

То, что я испытывала в этот момент, невозможно описать. Можно думать, что знаешь, как поведешь себя в ужасной ситуации, но это совсем другое. Ты не можешь вообразить эту ужасную ситуацию. Возможно, именно поэтому в моменты полного ужаса мы настолько отключаемся от реальности. Потому что это было именно то, что я ощущала. Отключенность. Какие-то части моего тела двигались совершенно без всякой связи с мозгом. Руки шарили вокруг в поисках чего-то, но при этом я даже не понимала, что именно ищу.

Я начинала впадать в истерику, потому что с каждой секундой все больше и больше начинала понимать, насколько изменится моя грядущая жизнь. Как всего одна секунда может изменить тот курс, которому мы следовали, и все никогда не будет прежним, и все те части меня, которые рассыпались в этой катастрофе, никогда уже не соберутся вместе.

Я выползла из машины через щель между землей и моей дверью, и, едва я оказалась снаружи и встала на ноги, меня вырвало.

Фары машины освещали ряд деревьев впереди, но от этого света не было никакого толку. Я подбежала к пассажирской стороне, чтобы вытащить тебя, но у меня не вышло. Твоя рука торчала из-под машины. Лунный свет блестел в луже твоей крови. Я схватила тебя за руку и сжала ее, но она была холодной. Я все еще бормотала твое имя: «Скотти, Скотти, нет, нет». Я подошла к лобовому стеклу и попыталась выбить его ногой, но, хоть оно уже треснуло, я не смогла разбить его, чтобы залезть внутрь и вытащить тебя.

Я встала на колени, прижалась лицом к стеклу и увидела, что же я сделала с тобой. Это было ужасное осознание — не важно, насколько ты любишь кого-то, ты все равно можешь сделать с ним нечто неописуемое.

По мне как будто пошла волна самой сильной, невыносимой боли, какую только можно вообразить. Я утонула в ней. Она началась в голове и прокатилась по всему телу, до кончиков пальцев. Я скорчилась, и застонала, и завыла, и, когда снова вернулась к машине, чтобы снова коснуться твоей руки, там не было ничего. В запястье не было пульса. В ладони не слышалось сердцебиения. В пальцах не было тепла.

Я закричала. Я так сильно кричала, что вообще перестала слышать другие звуки.

А потом впала в панику. Это единственный способ описать то, что со мной произошло.

Я не могла найти ни один из наших телефонов, так что я просто побежала в сторону шоссе. Чем дальше я уходила, тем больше теряла ориентацию. Я не могла понять, было ли реальностью то, что произошло, или же то, что происходит сейчас. Я бежала по шоссе в одной туфле. Я видела сама себя, как будто была где-то впереди и бежала навстречу самой себе, и при этом, будто в кошмаре, не двигаясь, оставалась на месте.

Потом я долго не могла вспомнить не саму аварию, а вот этот момент. Ту часть ночи, которая утонула в выбросе адреналина и истерике, которые бурлили во мне. Я издавала звуки, на которые, казалось бы, не была способна.

Я не могла дышать, потому что ты умер, а как же я могла дышать, если в тебе нет воздуха? Это было одно из худших пережитых мной ощущений, и я упала на колени и долго кричала в темноту.

Я не знаю, сколько времени провела на обочине дороги. Мимо меня проезжали машины, мои руки все еще были в твоей крови, я была напугана, сердита и постоянно видела перед собой лицо твоей матери. Я убила тебя, и все теперь будут тосковать по тебе, а тебя не будет, чтобы показать всем, как они важны и ценны, и это я во всем виновата, и я просто хотела умереть.

Мне было наплевать на все остальное.

Я просто хотела умереть.

Думаю, где-то около одиннадцати вечера я выскочила на шоссе, и какой-то машине пришлось вильнуть в сторону, чтобы не задеть меня. Я пыталась сделать это трижды, с тремя разными машинами, но ни одна из них не задела меня, и все они только злились, что я бегаю в темноте по шоссе. Они гудели мне и орали на меня, но никто не избавил меня от моего несчастья, и никто не помог мне. Я прошла уже, наверное, пару километров и не знала, как далеко я от дома, но подумала, что если попаду туда, то могу выйти со своего балкона на четвертом этаже. Потому что это единственное, о чем я могла в тот момент думать. Я хотела быть с тобой, но у меня в голове ты больше не был зажат под машиной, попавшей в аварию. Ты был где-то еще, летал там вокруг в темноте, и я собиралась присоединиться к тебе, потому что иначе какой же смысл? Ты был моим единственным смыслом.

И с каждой проходящей секундой я начала уменьшаться, пока не стала невидимой.

И это последнее, что я помню. Дальше начинается долгая полоса ничего между тем, как я оставила тебя, и тем, что я поняла, что оставила тебя.

Часы.

Твоим родным сказали, что я вернулась домой и заснула, но это было не совсем так. Я почти уверена, что потеряла сознание от шока, потому что, когда следующим утром полиция начала стучать в мою спальню и я открыла глаза, я лежала на полу. Я заметила там, на полу, небольшую лужицу крови возле моей головы. Должно быть, падая, я ушиблась, но у меня не было времени разбираться в этом, потому что в мою комнату зашли полицейские, и один из них схватил меня за руку и поднял на ноги.

И тогда я видела свою комнату в последний раз.

Я помню, как моя соседка Кларисса смотрела на меня в ужасе. Не потому, что она боялась за меня. Она боялась за себя. Как будто она все это время жила с убийцей и понятия об этом не имела. Ее приятель, чье имя мы никак не могли запомнить, то ли Джейсон, то ли Джексон, то ли Джастин, утешал ее, как будто я разрушила ей жизнь.

Я едва не извинилась перед ней, но не могла собраться с мыслями и связать их с голосом. У меня были вопросы, я ничего не понимала, от слабости плохо себя чувствовала. Но самым сильным из всех чувств, переполнявших меня в тот момент, было осознание одиночества.

Тогда я еще не знала, что это чувство станет постоянным. Вечным. Когда меня посадили на заднее сиденье полицейской машины, я понимала, что моя жизнь достигла своего пика, когда я была с тобой, и больше ничего из того, что произойдет потом, значения не имеет.

Было до тебя, и было с тобой. Почему-то я не могла подумать о том, что будет после тебя.

Но оно было, и я оказалась в нем.

И буду теперь в нем всегда.

Письмо не кончилось, но у меня пересохло в горле, и нервы были на взводе, и я боялась, что же теперь Леджер думает обо мне. Он так сжимал руль, что костяшки пальцев совсем побелели.

Я взяла бутылку с водой и сделала большой глоток. Леджер уже проехал всю дорогу, ведущую к дому, и, остановившись возле него, остановил машину и оперся локтем о свою дверь. Не глядя на меня, он проговорил:

— Дальше.

У меня начали дрожать руки. Я не знала, смогу ли продолжать чтение, не заплакав, но, думаю, ему было все равно, даже если бы я читала сквозь слезы. Я сделала еще глоток и начала читать следующую часть.

Дорогой Скотти.

В комнате для допросов все это выглядело вот так.

Они: Сколько вы выпили?

Я: Молчание.

Они: Кто отвез вас домой после аварии?

Я: Молчание.

Они: Принимали ли вы какие-нибудь запрещенные вещества?

Я: Молчание.

Они: Обратились ли вы за помощью?

Я: Молчание.

Они: Вы знали, что он был еще жив, когда вы покинули место аварии?

Я: Молчание.

Они: Вы знали, что, когда мы нашли его полтора часа назад, он был еще жив?

Я: Крики.

Долгие, громкие крики.

Я кричала до тех пор, пока они не вернули меня в камеру и не сказали, что вернутся за мной, когда я успокоюсь.

Когда я успокоюсь.

Но я не успокоилась, Скотти.

Я

Думаю

Я

В

Тот

День

Немного

Повредилась

В

Рассудке.

За следующие двадцать четыре часа они еще дважды водили меня в комнату для допросов. Я не спала, я была совершенно убита, я не могла ни есть, ни пить.

Я просто. Хотела. Умереть.

А потом, когда они сказали мне, что, если бы я вызвала помощь, ты бы выжил, я умерла. Кажется, это был понедельник. Через два дня после аварии. Иногда мне хочется купить себе могильный камень и написать на нем эту дату, хотя я до сих пор притворяюсь живой. Там будет написано: Кенна Николь Роуэн, умершая через два дня после кончины ее любимого Скотти.

Я даже не пыталась позвонить матери. Я была слишком подавлена, чтобы вообще кому-то звонить. Как я могла рассказать своим друзьям о том, что я наделала?

Мне было тяжело и стыдно, и в результате никто из той моей жизни — жизни до встречи с тобой — не узнал, что я сделала. Тебя больше не было, твоя семья ненавидела меня, и поэтому ко мне никто не приходил.

Мне назначили адвоката, но у меня не было никого, чтобы внести залог. Даже если бы я могла внести залог, мне все равно некуда было бы идти. Там, в тюремной камере, мне было спокойнее, так что я не возражала. Если я не могу оказаться с тобой в твоей машине, то единственным местом, где мне хочется быть, стала эта одиночная камера, где я могу отказываться от еды, которую мне приносили, и, может быть, когда-нибудь мое сердце перестанет биться, так же, как перестало твое, как я думала той ночью.

Но, как выяснилось, твое сердце продолжало биться. Умерла только твоя рука. Я могу обдумывать эти трагические детали, думать, как она была покалечена и изуродована во время аварии, так, что кровообращение в ней нарушилось… Именно поэтому я, потрогав тебя, решила, что ты умер, но, несмотря на все это, ты все же как-то пришел в себя, выбрался из машины и попытался найти помощь, которую я так к тебе и не привела.

Если бы только я осталась с тобой дольше или старалась бы лучше. Если бы я не впала в панику, не побежала, не позволила бы адреналину захлестнуть меня настолько, что я вышла за пределы реальности.

Если бы я смогла быть спокойной, как ты всегда, ты все еще был бы жив. Мы бы, наверное, вместе растили бы нашу дочь, о зачатии которой ты даже не узнал. У нас, возможно, было бы уже двое детей или даже трое, и я, наверное, стала бы учительницей, или медсестрой, или писателем, или еще кем-нибудь, кем ты, без сомнения, дал бы мне уверенность в том, что я могу стать.

Боже, как мне тебя не хватает.

Я так скучаю по тебе. Пусть даже этого никогда не заметно в моих глазах настолько, чтобы кто-то это увидел. Иногда мне кажется, что мое душевное состояние сыграло на руку моему приговору. Я была совершенно пустой изнутри, и, я уверена, эта пустота отражалась в моих глазах все то время, что я должна была общаться с кем-то.

Меня вообще не волновало первое судебное заседание через две недели после твоей смерти. Адвокат говорил мне, что мы будем бороться — что мне надо только признать себя невиновной, и он докажет, что я в ту ночь была не в себе, мои действия не были предумышленными, и что я очень, очень, очень, очень, очень, очень сожалею.

Но мне было плевать на слова адвоката. Я хотела оказаться в тюрьме. Я не хотела возвращаться в мир, где мне снова придется видеть машины, дороги с гравием, слышать музыку по радио и думать обо всем том, что мне придется делать без тебя.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что была в состоянии глубокой и опасной депрессии, но не думаю, что тогда кто-то заметил это, ну или всем было наплевать. Все были в «команде Скотти», как будто мы с тобой вообще не были одной командой. Всем хотелось справедливости, и, к сожалению, справедливость и сострадание не могли поместиться в одном зале заседаний суда.

Но самое забавное, что и я была на их стороне. Я хотела справедливости для них. Я сострадала им. Твоей матери, твоему отцу, всем людям в твоей жизни, которые пришли в этот тесный зал.

Я признала свою вину, к возмущению адвоката. Должна была. Когда они начали говорить о том, что тебе пришлось вынести после того, как я убежала, я поняла, что скорее умру, чем вынесу все заседания, слушая эти подробности. Это было невыносимо, как будто я заново проживала какой-то фильм ужасов, а не собственную жизнь.

Скотти, прости меня.

Я просидела там, все время повторяя эту фразу на разные лады у себя в голове снова и снова. Прости меня, Скотти. Прости меня, Скотти. Прости меня, Скотти.

Для вынесения приговора назначили новое заседание, и где-то между этими двумя датами я вдруг заметила, что у меня какое-то время нет месячных. Я решила, что у меня сбился цикл, так что не стала никому об этом говорить. Если бы я раньше поняла, что во мне растет частичка тебя, я уверена, что я нашла бы в себе силы выйти на суд и бороться за себя. Бороться за нашу дочь.

Когда пришел день вынесения приговора, я изо всех сил старалась не слушать, как твоя мама читала заявление пострадавшего, но каждое ее слово до сих пор отпечатано у меня на костях.

Я все время думала о том, что ты сказал мне, пока нес меня на спине вверх по лестнице той ночью у нее дома — про то, как они хотели много детей, но ты стал их единственным чудо-сыном.

Это все, о чем я тогда могла думать. Я убила их чудо-сына, и теперь у них нет больше детей, и это моя, только моя вина.

Я должна была выступить с последним словом, но я была слишком слаба и слишком несчастна, так что, когда пришло время вставать и говорить, я не смогла. Физически, душевно, эмоционально. Я словно прилипла к стулу, хотя и пыталась встать. Адвокат схватил меня за руку, чтобы я не упала в обморок, и, кажется, он что-то зачитал вслух вместо меня, но я не знаю, я не уверена. Я до сих пор не помню точно, что происходило тогда в том зале заседаний, потому что тот день так походил на ту ночь. Кошмар, который я каким-то образом наблюдала на расстоянии.

У меня было туннельное зрение. Я знала, что вокруг меня люди, и знала, что судья произносит речь, но мой мозг был настолько истощен, что я не могла воспринять ни одного слова. Даже когда судья огласил приговор, я никак не реагировала, потому что не могла понять его. Только уже потом, когда мне поставили капельницу от обезвоживания, я обнаружила, что меня приговорили к семи годам тюремного заключения с возможностью досрочного освобождения.

Я помню, что подумала: «Семь лет. Это какая-то ерунда. Это же недостаточно долго».

Я старалась не думать, каково тебе было там, в той машине, когда я бросила тебя. Что ты должен был подумать обо мне? Подумал ли ты, что меня выбросило из машины? Искал ли ты меня? Или знал, что я бросила тебя там одного?

Я знала, что время, которое ты провел там один в ночи, терзало нас всех, потому что мы никогда не узнаем, через что тебе пришлось пройти. О чем ты думал. Кого звал к себе. Какими были твои последние минуты.

Я не могу представить себе ничего более тяжелого, чем то, с чем должны теперь жить твои родители до конца своей жизни.

Иногда я думаю, что, может быть, Диэм потому и появилась на свет. Может, Диэм — это твой способ сделать так, чтобы твоим родителям стало легче.

Но, если так рассуждать, это значит, что отсутствие Диэм в моей жизни значит, что ты хотел наказать меня. Это ничего. Я это заслужила.

Я собираюсь бороться с этим, но знаю, что заслужила это.

Каждое утро я просыпаюсь и молча прошу прощения. У тебя, у твоих родителей, у Диэм. А в течение дня я молча благодарю твоих родителей за то, что они растят нашу дочь, раз мы не можем. А каждую ночь перед сном я снова прошу прощения.

Простите меня. Спасибо. Мне очень жаль.

И это мой день, каждый день, снова и снова.

Простите меня. Спасибо. Мне очень жаль.

Учитывая, как ты умер, мой приговор несправедлив. Справедливостью стала бы вечность. Но я только надеюсь, что твои близкие знают, что мои действия в ту ночь не были эгоизмом. Ужас, шок, потеря ориентации, страх и мука увели меня в ту ночь от тебя. Но это никогда не было эгоизмом.

Я не плохой человек, и знаю, что, где бы ты ни был, ты знаешь об этом. И знаю, что ты простишь меня. Потому что ты тот, кто ты есть. Я только надеюсь, что однажды наша дочь тоже меня простит. И твои родители тоже.

И тогда, может быть, каким-то чудом я тоже смогу начать прощать себя.

А до тех пор я люблю тебя. И скучаю.

Прости меня.

Спасибо.

Прости меня.

Спасибо.

Прости меня.

И так без конца.