6.19 О романтике

Третья неделя. Четверг, пятница, суббота

Спать оказалось очень правильным решением. А спать вдали от людей — вдвойне правильным. У Себастьена нашелся какой-то знакомец, который помог поискать безлюдное место для сна, и таковое нашлось в виде домика на гористом острове посреди моря. Единственное неудобство — лететь пришлось не днём в среду, а очень ранним утром в четверг.

Зато в среду вечером радостные сотрудники палаццо д’Эпиналь устроили грандиозное празднество в обеденной зале. Элоиза понимала, что не пойти нельзя, хотя никаких сил на веселье уже не оставалось. Но оказалось, что она не одна такая — почти все участники утреннего совещания у Шарля пришли, но в состоянии «уже даже пить не хочется». В итоге они сидели представительной компанией в углу, лениво ковырялись в тарелках, пили вино и изредка перебрасывались словами. Больше ничего не хотелось и не моглось. А шумная молодежь пела и танцевала, для этого столы отодвинули ближе к стенам, принесли звуковую аппаратуру, командовал всем этим безумием Гаэтано Манфреди, а помогал ему Карло. На самой большой колонке расставили Те-Самые фигурки насекомых и все с ними фотографировались. Кроме того, на больших листах бумаги распечатали некоторые перлы и демотиваторы из «Проверки без цензуры» и развесили по стенам. Варфоломей, оглядев это творческое буйство, сказал, что всё понимает, но почему у творцов в головах так мало вкуса и гармонии, неужели окружающие этих людей произведения искусства никак на них не повлияли?

В общем, посидели, помолчали и посмеялись наиболее удачным шуткам молодежи, а потом постепенно разошлись по комнатам. И когда Себастьен в половине пятого утра постучался к ней со словами, что уже пора, оказалось, что самые стойкие еще что-то отплясывали.

Они с Себастьеном тихо заглянули в залу, оставаясь незамеченными, восхитились человеческой стойкостью, а потом Алессандро, один из водителей службы безопасности, отвез их в аэропорт.

Самолет, затем катер, и к одиннадцати часам дня они разместились, наконец, в вожделенном домике. Спали почти до вечера, потом благодаря обнаружившейся вдруг в Себастьене некоторой энергии выбрались наружу и сходили в местную таверну. Морские гады в качестве ужина отлично сочетались с вином и закатом. Но, впрочем, долго сидеть не стали, потому что ещё пока не выспались.

В пятницу уже можно было проснуться к обеду, попросить хозяев домика принести кофе и пролениться в прохладе все самые жаркие часы. Это было само по себе удивительно — вообще, после, так сказать, окончания вечеринки мужчину следовало поцеловать и отправить восвояси, раньше Элоизе никогда не приходила в голову мысль о том, что можно валяться в постели, пить кофе и разговаривать обо всём на свете.

Давным-давно ей случалось пару раз поехать куда-нибудь с мужчиной. Но она всегда настаивала на отдельных комнатах — спать нужно с комфортом, а какой тут комфорт, когда приходится делить с кем-то постель?

Почему-то с Марни всё с самого начала оказалось иначе.

Да, это было удивительно. И очень-очень здорово.

Потом они встали и отправились гулять. Шли, куда глаза глядели, забрались на вершину небольшой горки. Сидели на траве, прислонившись к нагретому камню, а где-то внизу, под ногами, плескалось синее-синее море.

— Скажите, Элоиза, вы не жалеете, что не остались спать во дворце?

— Нет. Здесь такая романтика, как вообще можно жалеть о чем-то оставленном! Оно же совершенно не имеет значения, — ответила она.

— Романтика? Вы находите? — он посмотрел на неё как-то странно, она с ходу не прочитала смысл, а лезть вглубь не стала.

— Конечно. Горы, море, тепло, и наше с вами фантастическое уединение — это не романтика? А что тогда романтика?

— Сердце моё, я как раз с этим утверждением согласен, иначе не потащил бы вас сюда. А вот то, что именно вы его высказали — да здорово это, и всё тут. Мне долго рассказывали, что романтика — это обвешаться сердечками, утопить всё в розовом цвете и смотреть дурацкие фильмы про дурацкие отношения. Вот скажите, вы любите, когда вам дарят сердечки?

— Простите, какие сердечки? — рассмеялась она. — Из чего?

— Да не важно, из чего, — а вид у него такой, будто ему на плечо посадили того самого таракана.

— Я, с вашего позволения, подумаю… Например, пирожное имеет право быть любой формы, хоть бы и сердечком. Я, честно сказать, не фанат именно этой формы. Наверное, какое-нибудь украшение может быть такого вида. Только я вряд ли надену его на видное место.

— Запонка? — усмехнулся он.

— Золотая запонка сердечком? Что-то с ходу не могу представить такой вариант, который бы меня устроил. Я привередлива, знаете ли. Но я никогда не могла заподозрить вас в привязанности к сердечкам, честное слово, — она смотрела на него и силилась понять, что за этим стоит.

— И правильно не могли, — подтвердил он. — У меня, если угодно, академический интерес.

— Очень уж он… неожиданный, — она потрогала его лоб.

— Хотите понять, всё ли со мной в порядке? — он поймал её руку и не отпустил. — А я ведь еще одного странного вопроса вам пока не задал.

— Уже задавайте, заинтриговали.

— Скажите, что вы сделаете, если вам подарят плюшевого медведя с вас размером?

Она в изумлении распахнула глаза широко-широко.

— Честно говоря, я понятия не имею, что делают с таким, гм, предметом. А что с ним следует делать?

— Вам никогда не дарили плюшевых медведей? — смеялся он.

— Во взрослом возрасте — нет.

— А когда начался взрослый возраст?

— С окончанием школы точно, а может быть — и пораньше. Но… к чему вы спрашиваете?

— Говорю же — академический интерес. Так что бы вы сделали?

Она задумалась.

— Не представляю. Скорее всего — отправила бы каким-нибудь племянницам, у меня их достаточно.

— Той милой барышне, что однажды гостила у вас?

Элоиза рассмеялась.

— Анна, несмотря на свой юный возраст, еще более рациональна, чем я. Нет, у Линни два старших брата, у них дети, у Марго тоже два старших брата и у них дети. А теперь рассказывайте, кому вы хотите подарить такое диво?

— Уже никому, — кривовато усмехнулся он. — И да, наверное, вас бы намного больше обрадовала машина.

— Я сама выбираю себе машины, если что, — она добавила иронии во взгляд.

— Верю, Элоиза, верю.

— И… к чему эти вопросы? Не расскажете?

— Да к романтике, конечно же. Раз к слову пришлось, хотелось узнать, что вы о ней думаете.

— Нет, я не думаю, что романтика — это сердечки и плюшевые медведи. Мне намного больше нравится то, что мы делаем сейчас. Или что-то вроде той безумной фотосессии из прошлых выходных, со всем бэкстейджем, какой там был. Более того, мы можем ситуативно понять друг друга в какой-то момент времени практически без слов, и это, на мой взгляд, ближе к романтике, чем всё то, о чем вы говорили. Но это я, а любой другой человек вправе думать иначе, конечно же.

— Мне нравится так.

— Вот и хорошо.

* * *

— Скажите, Элоиза, вы согласны с утверждением, что в жизни всегда всё складывается к лучшему?

На этот раз они сидели на камнях на берегу моря. Болтали босыми ногами в воде, бросали мелкие камешки. Над волнами висела четвертинка луны, и лунная дорожка добегала прямо до них. Субботний вечер скатывался в ночь.

— Не знаю, Себастьен. В самом деле, не знаю. Думаю, что таких моментов хватает. Но вы о чём сейчас?

— Вот если бы мы с вами встретились лет десять назад, с вашей точки зрения, нам было бы, что делать вместе?

— Не исключаю. Но десять лет назад я была попроще. Не знаю, понравилось бы вам это, или нет.

— В каком плане попроще?

— В отношенческом. Я за пару лет до того пережила болезненное расставание. Из депрессии меня вытащила Линн, одной ей доступными методами. Но в итоге я сделалась, гм, несколько неразборчивой, — криво усмехнулась она.

— Вы? Неразборчивой? — не поверил он.

— Именно. А вы? Вы-то десять лет назад были женаты?

— Вот и я об этом. А если бы мы каким-нибудь чудом познакомились, я бы не стал на вас просто так смотреть, уж поверьте. Сердце моё, вы встречаетесь с женатыми?

— В то время я не каждый раз спрашивала у незнакомого мужчины, женат ли он.

— Ну вот. Пришлось бы бросать жену, был бы публичный скандал и вообще.

— Почему бросать? — не поняла она.

— Потому что она бы не выдержала конкуренции с вами. И я повторю — всё к лучшему. Мы оба свободны, и слава богу. Не согласны?

— Скажите, это она любила сердечки, мелодрамы и плюшевых медведей?

— Она.

— Но вас она тоже любила?

— Не знаю. Если бы я точно знал, что она мне изменяла… мне было бы проще. Скорее всего, так и было, но я не знаю подробностей и это тот случай, когда знать совершенно не хочу.

— Как так получилось, что вы оказались вместе?

— Я был глуп и поддался внешнему влиянию. Челия была очаровательной юной девушкой, год как школу окончила. Говорить с ней было решительно не о чем, но на физическом плане она меня просто сводила с ума. Мы не вылезали из постели часами, и когда моя мать нас однажды спросила — может быть, мы уже обвенчаемся, и она переедет к нам жить? — я не возражал. Кстати, именно мать и притащила её в наш дом. Челия была дочерью её школьной подруги, а потом ещё с моей сестрой водила дружбу. Послушайте, Элоиза, вы ведь говорили, что ваша тетушка знакома с моей матерью. Почему она меня с вами не познакомила? Или вас со мной?

— Наверное, потому, что я сама находила себе все свои знакомства. Семья никогда не была в курсе моей личной жизни.

— Мои тоже знали далеко не обо всём, но было бы лучше, если бы не знали ни о чем вовсе. И я не предполагал, что такая милая и симпатичная Челия в больших дозах окажется вовсе не такой милой и симпатичной. Лодовико мне сразу, как её увидел, сказал, что она дура и мне не пара вообще, а было это накануне свадьбы. Я был влюблён и не послушал его. Ей он, кстати, тоже не понравился. В итоге с Челией я общался дома, а с ним — на службе.

Моя семья вообще не одобряла ни занятия мои, ни образ жизни в целом, они все думали почему-то, что после женитьбы я оставлю службу, вернусь домой, займусь политикой, как отец, или просто осяду дома, как известный нам обоим материн приятель граф Барберини. Однако меня этот вариант не устроил совершенно, поэтому дома я бывал, прямо скажем, не каждый месяц. Я предлагал Челии поехать со мной и жить по возможности вместе, но ей очень нравилось наше фамильное поместье, толпа слуг, водитель в любое время и возможность тратить деньги без ограничения. Её семья была сильно проще, таких возможностей не было, у неё комнаты-то своей не было никогда, всё детство жила в одной с двумя сестрами.

А когда родился сын — то к её услугам было множество нянек и помощников. Ей, по сути, не приходилось уделять ребенку слишком много времени. Она и продолжала жить, как жила, и общаться с приятелями моей сестрицы Анджелины, которая, как оказалось, Корнелия.

А когда родилась дочь, то нам оказалось вместе совсем неуютно. Челия после школы никогда ничему не училась, считала, что красива, и этого достаточно. Нет, она в самом деле была красива, и много времени и сил тратила на поддержание своей красоты, но почему-то результат мне чем дальше, тем меньше нравился. Книг она не читала совсем, мнения о фильмах у нас никогда не совпадали, ходить с ней, скажем, в оперу мне бы и в голову не пришло. С путешествиями тоже не сложилось. События моей жизни ей были так же не интересны, как мне её беды и заботы, исключая вопросы, связанные с детьми. Но по поводу детей я общался главным образом с моей матерью, она знала о них и их нуждах намного больше, чем родная мать этих детей. А когда начались пьянки и наркотики, вообще говорить стало не о чем.

Оказалось, что она сначала пробовала подобным образом развлекаться в компании Анджелины, а потом нашла себе каких-то других друзей, на форуме в интернете. Я бы и не знал ничего, но однажды вернулся домой без предупреждения и дома супругу не обнаружил. Мать уже махнула на неё рукой — внешние приличия соблюдаются, и ладно. А тут уже не до внешних приличий — хозяин домой вернулся, а жены-то и нет, и оказалось, что даже Анджелина не в курсе, где она есть. Какое-то время они искали приключений вместе, но постепенно Челия стала уходить одна, и просила Анджелину говорить, что ночует у подруги. И это был тот самый случай ночевки у подруги, что за подруга — никто не знал, телефон не отвечал, дома отсутствовала вторые сутки. Нашли, конечно, мне пришлось подсуетиться. Поместили в клинику.

Я не собирался караулить её у дверей палаты, и уехал, и уже через неделю она сбежала из клиники. Я вернулся, мы общими усилиями её туда возвратили. Когда это случилось в третий раз, я махнул рукой. Я был зол на Челию, на мать, которая мне её сосватала, на детей, которые вообще не при чем, но которых теперь следовало принимать в расчет. Хотя, на самом деле, злиться нужно было только на меня самого — это было моё решение, вообще-то. Челия была вовсе не первой симпатичной приятельницей моей сестры, с которой у меня случился роман, остальные увлечения не закончились ничем, и это могло оставаться таким же. Но она реально нравилась моей матери, наверное, мать думала, что она будет скромна, послушна, не станет претендовать на её, матери, место, власть и светские обязанности. Так и было, конечно, но лучше бы ей оставаться в своём доме, в своей среде и замуж выходить за похожего на неё человека. Денег было бы поменьше, конечно, но возможно, она сейчас была бы жива.

То есть, я махнул рукой и отступился. Сказал, что понимаю — развод даст слишком много пищи для слухов и сплетен, да и детей делить нечего, поэтому пусть остаётся герцогиней Савелли, но я не желаю ничего знать о ней.

А потом вскоре всё закончилось.

Мне позвонила мать, она сказала, что Челии нет дома уже неделю, Анджелина от всего отпирается и говорит, что ничего не знает, детям они уже устали говорить, что мама уехала и вернется. Пусть я приеду и уже разберусь в том, что происходит. Мы приехали втроём.

— С Лодовико и Карло?

— Да. Моя интуиция не чета вашей, но предчувствие было отвратительное, игнорировать было никак нельзя. Принялись за поиски. Карло сел в сеть, Лодовико стал искать своими придонными путями. Нашли через сутки. Мертвую. Вскрытие установило передозировку всякой дряни, алкоголь, и необратимые уже изменения нервной системы.

Детям сказали — «уехала по делам, тяжело заболела в пути и умерла». Дочери было в тот момент два года, сыну шесть.

В общем, наш брак был большой ошибкой. Получается, я основательно испортил жизнь себе и детям, ну и ей, фактически, тоже.

— Постойте, а разве она не была взрослой самостоятельной женщиной? Нет, понимаю, что по факту не была, а что мешало ей таковой стать? Возможности ведь были!

— Были, да. Я не раз предлагал ей поучиться чему-нибудь, именно для того, чтобы её хоть чем-нибудь занять. Но ей не хотелось учиться. Я пытался предложить ей разное, чем можно заниматься, когда я в отъезде — ну хотя бы какой благотворительностью, как мать, или светиться на публичных светских мероприятиях, как сестра, но и это её не интересовало. И я осознал, что хорошо уже не будет, как раз десять лет назад, когда Джиневра была совсем крошкой. И если бы я вдруг стал встречаться с красавицей моего круга, во всех смыслах ослепительной — честно не знаю, что бы в итоге было. Тоже ничего хорошего, наверное. Поэтому хорошо, что всё идёт, как идёт. Я свободен, вы свободны… Простите меня за этот монолог, Элоиза. Не принимайте мои беды близко к сердцу, пожалуйста.

Она одной рукой обняла его за плечи, а второй взяла его руку.

— Себастьен, мы ведь с вами некоторым образом друзья?

— Надеюсь, что так, — улыбнулся он.

— Тогда о чем разговор вообще? Для чего нужны друзья, если не для того, чтобы время от времени выслушивать от нас подобные монологи?

— Вы хотите сказать, что тоже что-нибудь мне расскажете?

— Это не исключено, — улыбнулась она. — Вы думаете, мне не случалось совершать поступков, о которых я потом жалела?

— Да, я именно так и думаю, — кивнул он. — Вы представляетесь мне человеком рассудительным и упорядоченным, такие опасных глупостей и ошибок не совершают.

— На самом деле, было и одно, и другое, — пожала плечами она, глядя на воду.

— Да ладно, я не верю, — он смотрел так, что было видно — в самом деле не верит.

— Хорошо, давайте, расскажу про ошибку. Хотя, конечно, это нужно называть не ошибкой вовсе, потому что я знала — подобным образом поступать не следует, однако поступила.

— Вы нарушили закон? — удивился он.

— Нет, это нельзя называть нарушением закона в юридическом смысле слова. В моральном — можно. В том плане, что не делай людям зла, и оно к тебе не вернётся.

— Не представляю, о чём вы.

— Ещё бы вы представляли! Ладно, слушайте. Я училась на втором курсе в первый раз.

— И лет вам было немного? — усмехнулся он.

— Чуть больше, чем восемнадцать.

— У вас нет случайно вашего фото тех времен?

— Наверное, где-то есть. Нужно спросить Марго, это она собирала все фотографии.

— Покажете?

— В обмен, — она хитро глянула на него.

— На что? — не понял он.

— На аналогичное фото от вас, конечно, — рассмеялась она.

— У генерала где-нибудь могут быть мои формальные фото.

— Вы не поверите, но именно там же могут быть и мои.

— Знаете, я сейчас вспоминаю… На его рабочем столе всегда стояла фотография в рамке — вся ваша семья. Госпожа герцогиня, сыновья, и две девушки там тоже были, рыженькая и черненькая. Я теперь понимаю, что черненькая — это вы, но не помню никаких подробностей. Мы все видели эту фотографию, но никогда не рассматривали её подробно.

— У меня есть это фото в отсканированном виде.

— Рассмотрим, как вернёмся?

— Можно, — улыбнулась она.

— Вот и хорошо. А сейчас рассказывайте, пожалуйста, — он обхватил её за плечи и поцеловал в макушку.

Она задумалась на мгновение… Что ж, начала — придётся продолжить. Другое дело, что эту историю из всех живущих знала полностью только Линн… Марго — и то только отчасти. Ладно, если после этой истории Себастьен не разочаруется в ней, значит…

Да ничего это не значит.

Но ей с ним настолько хорошо, что…

Наверное, будет правильно рассказать. Пусть знает, какова она на самом деле.