Глава 67

* * *

От шока перехватывает дыхание, а тело цепенеет.

Ужасно неприятно и гадко всё то, что происходит. До рвотного рефлекса. Но, думаю, если бы он сработал — так было бы лучше, чем просто стоять и ничего не предпринимать. В темном переулке у чёрного входа кондитерской, где слабо горит фонарь и нет ни единой живой души.

— Пусти, — слёзно прошу.

— Тш-ш, ты чего?

Николай, видя мою реакцию, становится смелее. Опускает руку на талию, скользит губами по моим губам. Как же мерзко, Господи!

— Пусти-и…

Невовремя вспоминаю как смотрела со Светкой сериал, где главная героиня стала жертвой маньяка. Она не сопротивлялась нисколечко. Прямо как я. Стояла, замерев, и позволяла делать с собой все те ужасные вещи, что делал насильник. Я тогда ужасно возмутилась! Можно же оттолкнуть, ударить или наорать в конце концов. Но Света, имея неоконченное образование психолога, пояснила мне вещи о которых раньше я не задумывалась. Цель изнасилования — власть и контроль над жертвой. Обычно насильник увеличивает степень агрессии в ответ на сопротивление, чтобы сохранить контроль. Наш разум перестает что-либо решать, нервная система мобилизируется. Поэтому инстинкт замирания является самой распространённой реакцией в ответ на угрозу.

— Пусти-и… — хнычу я.

— Я же не обижаю тебя, Саш, — произносит Коля, отстранившись. — Делаю приятно. Разве нет?

Он всматривается в моё лицо, улыбается. А меня воротит. Директор мясного рынка оказался жутко неприятным типом. Эдаким скрытым маньяком. Он и раньше мне не особенно нравился, скорее я соблюдала нейтралитет по отношению к нему, но сейчас презираю его за то, что он меня намерено запугивает.

— Слушай, ну ты вроде не девочка, чтобы так себя вести? По словам Варламова — вдова. Два года без мужика живёшь. И перебираешь?

— Я хочу уйти. К себе домой.

Мой голос срывается, руки дрожат. Неужели человек не понимает сказанных слов? Неужели не видит, что мне неприятно, когда нарушают моё личное пространство?

Николай достает из кармана ключи от автомобиля и открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает. В этот момент за его спиной возникает движение. Я не сразу понимаю в чём дело. И не сразу узнаю Ивана. Резко накатившая радость сменяется паникой, затем отчаяньем и страхом. Северов хватает Николая за шею и валит на землю. Начинает наносить удары по лицу. Один за другим.

— С-сука!

Северов не просто зол. Он в гневе. В бешенстве. Я не видела его таким раньше.

Вскрикиваю, закрываю рот ладонью. Возникает чувство дежавю. Такое уже было раньше. Два года назад было. Только бил не Костя. Очень сильно били его.

Сердце нещадно колотится, я бросаюсь к Ивану и пытаюсь оттащить его от брыкающегося Николая. Он явно не в силах нападать. Да что там, даже защищаться!

— Ваня, Вань… Хватит…

Меня мягко берут под руку и ведут к автомобилю, припаркованному под старым ветвистым дубом. Повернув голову, замечаю Дмитрия Олеговича — заместителя директора металлургического завода.

— Саш, присядьте за заднее сиденье.

— А Ваня?

— Ваня справится, — мягко отвечает мне Дмитрий Олегович. — И запомните: никогда не влезайте в разборки к мужчинам. Можно невольно подвергнуть себя опасности.

— Но, если он его убьет?!

— Не убьет. Я проконтролирую.

Мне ничего не остается, кроме как кивнуть и сесть в тёплый салон автомобиля на заднее сиденье. Дмитрий Олегович захлопывает дверь, отходит в сторону и закуривает. Ему хорошо видно обстановку, а мне, к сожалению, нет, потому что машина припаркована таким образом, что мусорные баки перекрывают почти весь обзор.

Я ёрзаю на сидении и дико волнуюсь. Если Иван убьет Николая, то его посадят за решётку. Он очень импульсивный и несдержанный человек. Боже, надеюсь годы занятий спорта не дадут ему нанести непоправимых увечий человеку и он сумеет вовремя остановиться. Но меня всё равно трясёт.

Спустя пять минут я замечаю Северова. Он идёт в сторону машины спокойной уверенной походкой. Пальто нараспашку, в руке зажжённая сигарета. Иван останавливается возле Дмитрия Олеговича и о чем-то разговаривает с ним. Кивает в сторону автомобиля, что-то обо мне спрашивает. Лицо серьезное, почти каменное, но нервные движения выдают его взвинченное состояние.

Мне хочется выйти прямо сейчас. Поговорить, объясниться. Боже, что это вообще было? Что за сумасшедший вечер?

Я жду, что Северов сядет за руль и мы окажемся наедине, но не тут-то было. Дмитрий Олегович занимает переднее сиденье, открывает бардачок и достает оттуда влажные салфетки. Протягивает Ивану. Тот вытирает руки, смывает следы крови. Меня начинает мутить. После смерти Кости всегда такая реакция.

— Может я поведу? — спрашивает Дмитрий Олегович.

— Да не, нормально всё. Я тебя на перекрёстке высажу. Пойдет?

— Пойдет.

Я смотрю в окно, стараясь не подслушивать мужской разговор, но отдельные фразы врезаются в уши. Например то, что пока Северов будет отсутствовать — зам остается за главного. Я настораживаюсь, кусаю губы. Не понимаю, чтобы это могло значить.

— Ты помнишь, да, о чем мы договаривались? — спрашивает Иван, притормозив на автобусной остановке.

— Конечно. Всё в силе. Присмотрю за самым сокровенным, что у вас есть, — отвечает Дмитрий Олегович и оборачивается ко мне. — До встречи, Саша.

Я ничего ему не отвечаю. Не успеваю.

Мужчина выходит на улицу, мы начинаем ехать дальше. Молча, ни слова не говоря. И даже не глядя в сторону друг друга. Судя по обстановке за окном: супермаркету «Орешек», крупному гаражному кооперативу и общеобразовательной школе, мы направляемся к моему дому.

— Черри! Черри! Да тихо ты!

Я немного расслабляюсь, оказавшись в квартире. Присев на корточки, начинаю ласково приветствовать свою любимицу. Черри радостно прыгает то возле меня, то возле Ивана. Он достает поводок, чтобы вывести собаку на прогулку. Даже просить не надо. Пока Северов справляется, я непроизвольно смотрю на его руки и на сбитые костяшки, которые до сих пор немного кровят.

Фух. Едва дверь за Иваном и Черри закрывается, как я шумно выдыхаю. Сняв обувь, прохожу по квартире и направляюсь в ванную комнату. Умываю лицо, особенно тщательно — губы и пытаюсь успокоиться. Пальцы до сих пор подрагивают от напряжения. Как не пытаюсь взять себя в руки, но к моменту возвращения Ивана у меня ничерта не получается.

Всё как-то в одночасье стало сложным и почти неподъемным. Возможно, к этому и шло, просто из-за счастья и нахлынувшей эйфории я не хотела замечать очевидного.

— В своё оправдание хочу сказать, что я просила Николая меня не трогать, — произношу тихо, упираясь бёдрами о кухонную столешницу.

Северов смотрит в окно, сунув руки в карманы брюк. Я вижу только его спину, поэтому пока не могу понять настрой. Но кажется, что Ваня по-прежнему сильно напряжен и расстроен. Мной? Моим поведением? Чем, боже?

— Окей, я тебя понял.

— Он подкараулил меня. Правда!

— Я. Тебе. Верю.

— Ладно, — качаю головой всё ещё не понимая, что происходит и почему Северов так себя ведёт. — Ты сильно его ударил?

— Прилично.

— И… что будет? Что будет дальше?

— Боишься, что он всем расскажет, будто мы вместе? — отвечает Иван вопросом на вопрос.

Я открываю и закрываю рот. Сложно. Нет, я не боюсь. Лишь за то, какими могут быть последствия для Северова. Всё же нанесение увечий наказуемо законом.

— Он никому не скажет, — произносит Иван минутой спустя. — И к тебе больше не пристанет, но на всякий случай — Олегович будет на подхвате. Всегда.

— З-зачем? А ты?

— У меня самолёт через два часа.

Ваня оборачивается, смотрит мне в глаза. Внутренности будто острой леской стягивает и не отпускает ни на грамм. Ни через секунду, ни через две, потому что голубые глаза дорого мне человека выглядят такими грустными и обречёнными, что мне по-настоящему становится больно.

— Улетаешь? — спрашиваю хриплым голосом.

— Да, улетаю.

И меня с собой не берёт.

Бух-бух-бух. Шум в ушах становится нетерпимым. Сердце хочет проломить грудную клетку — не иначе.

— У меня отец умер, Саш, — поясняет Ваня сдавленным голосом. — Когда вернусь — не знаю. Но, возможно, к тому моменту тебе перехочется играть в прятки.