Глава 29 · СТАЙНАЯ ОХОТА
– А я вообще не выйду замуж. Так спокойней, правда? Хочу пряники ем, хочу – халву.{32}
У Меррон убежать не получилось. Точнее, она передумала, потому что, во-первых, здраво рассуждая, понятия не имела, куда бежать и чем заниматься, во-вторых, любое мероприятие требовало хотя бы минимальной подготовки. Меррон – отнюдь не глупая дурочка, которая бросается с головой в авантюру.
Свою авантюру Меррон хорошенько продумает.
Но потом случилось Ужасное Происшествие!
Так выразилась тетушка Бетти и, упав на диванчик, потребовала веер и нюхательную соль, которая была подана незамедлительно. Меррон тоже желала знать о происшествии. А как узнать новости, если ее заперли, и глупая Летти молчала, лишь щурилась и вопросы игнорировала?
С падшими женщинами она, видите ли, не разговаривает.
Падшей себя Меррон никак не ощущала, скорее – незаслуженно обиженной. Подумаешь, невинность… в ее возрасте оставаться невинной девой уже как-то и неприлично. Тетушка сама так говорила! И ладно, если в тетушкином понимании потеря этой самой невинности прочно связывалась с замужеством, но у Меррон свой взгляд на вещи!
В общем, замуж она категорически не желала, а вот новости знать хотела.
Тем более такие!
Леди Дохерти зарезала Гийома де Монфора! Насмерть! Нет, нет, не та леди, которая супруга лорда-протектора, а…
Новостей у тетушки имелось столько, что хватило до самого ужина. И Меррон послушно выпила капустный сок, очень полезный для цвета кожи, ни слова не сказала о биточках из моркови и вареном сельдерее – тетушка надеялась, что у Меррон все-таки вырастет грудь. И даже ненавистные сырые яйца – смягчают голосовые связки и придают голосу нужную бархатистость – были употреблены залпом.
Выходит, Меррон пропустила столько всего интересного, пока сидела, раздумывая над своим поведением, – чего над ним думать? Обыкновенное поведение…
Она видела ту самую леди Тиссу. Леди как леди. Маленькая. Беленькая. Вся какая-то… трепетная. Наверняка от малокровия – у половины местных дам Меррон симптомы малокровия отмечала. И явной дистрофии. Но дело-то не в болезнях, которые тетушка считала столь же пристойными и даже приличествующими леди, как мигрень, а в том, что малокровная леди человека зарезала.
– Двадцать пять раз ударила! – Бетти, представив себе сие действо, вновь лишилась чувств. В обмороки она падала красиво, томно – сказывался немалый жизненный опыт. И в себя приходила быстро.
Но двадцать пять раз…
Нет, определенно Меррон ничего не понимает в людях. Но двадцать пять раз кого-то ножом пырнуть – утомительно.
– Они любовниками были. – Взяв стебель сельдерея, тетушка Бетти откусила кусочек. И даже это у нее получалось изящно. – И де Монфор решил все мужу рассказать…
…если так, то он идиот полнейший. Меррон видела того самого мужа. Тоже лорд как лорд, из тех, которые всех прочих людей заочно презирают. Он и глядит-то сверху вниз, с насмешечкой… впрочем, Гийом не лучше.
И странно все, если подумать. Но жуть как интересно.
Тем более что Бетти решила посещать суды, вероятнее всего, не из желания добраться до правды, а потому, что все общество собиралось быть. Тетушка Бетти не могла себе позволить отстать от общества.
И Меррон с собой взяла. Не сразу, но после раскаяния – почти искреннего, если бы Меррон знала, что этот дурак жениться захочет, обошла бы десятым кругом. Еще пришлось обещать быть с женихом любезной. Договор договором, но тетушка явно опасалась, что сбежит.
Такая партия…
Какая – непонятно. Ведь не похож был на всех этих разряженных, надменных, думающих только о выгоде… да, определенно, Меррон плохо разбирается в людях.
Места им достались не самые удобные, все-таки тетины поклонники были ограничены в возможностях, но слышно было все или почти все. И Меррон слушала! Когда ей еще случится на настоящем суде побывать! И чтобы таком…
– Вот увидишь, ничего ей не будет. – Соседкой тетушки была леди Мэй, которая от тетушки отличалась разве что цветом глаз и пристрастием к искусственным цветам, которые леди Мэй вплетала в волосы в огромных количествах.
– А я слышала, что осудят.
– Ну да, а потом помилуют. – Леди Мэй приносила на заседания мешочки с орешками или же сухариками, а тетушка – флягу с ледяным чаем. Обе – расшитые подушечки, потому что долго сидеть на казенных лавках было ну никак не возможно. – Вот что значит удачно выйти замуж!
Это говорилось для Меррон, у которой на пальце до сих пор не было колечка, – и слава Ушедшему! Вдруг Сержант передумает? Мужчинам свойственно непоследовательное поведение.
С Меррон орешками делились и чаем, и ей не хотелось огорчать тетушку и леди Мэй, однако и есть орешки, когда поиск истины идет, казалось неправильным.
И честно говоря, ей было жаль Тиссу Дохерти.
Меррон пыталась представить, как она каждый день идет мимо всех этих людей… и все смотрят, шепчутся, обсуждают, во что она одета, и правильно ли держится, и почему муж до сих пор не бросил…
Жуть жуткая!
Но жалость жалостью, а закон законом! И по всему выходило, что лорд-канцлер прав? Нельзя убийцу жалеть? Разум должен восторжествовать над эмоциями. Иначе получится, что этак любого пожалеть и оправдать можно.
– Ваше имя… – С этого вопроса начинается выступление каждого свидетеля.
– Ллойд Макдаффин. Доктор медицинских наук.
Меррон вытягивала шею, чтобы рассмотреть доктора. Она и сама хотела бы стать врачом. У нее ведь талант, так говорил тетушкин давний друг, тоже доктор. Он и учил Меррон, несмотря на тетушкино возмущение: зачем приличной юной леди много лишних знаний? А он отвечал, что знания вовсе не лишние, выйдет замуж и будет мужа лечить… детей опять же… Меррон же, когда тетушка не слышала, говорил, что руки у нее хорошие, правильные и глаз острый. Ей бы многое удалось, родись она мужчиной.
А женщин-докторов не бывает.
– Я проводил осмотр Тиссы Дохерти после… происшествия. – Жаль, Меррон не видно выражения лица доктора, а если привстать, то сзади зашипят. – И могу засвидетельствовать, что леди не могла состоять в преступной добрачной связи с де Монфором, поскольку…
Ушедший, им и это обсудить надо?!
Меррон покосилась на тетушку: обычно готовая сомлеть при малейшем признаке непристойности, Бетти слушала выступление доктора жадно, словно бы ее жизнь зависела от понимания, когда именно леди Дохерти лишили невинности. И какими повреждениями это сопровождалось. А лорд-канцлер как назло не позволял скрыться за врачебными терминами, заставляя разъяснять каждый.
До чего же мерзко!
И не отпускает ощущение, что суд этот совсем не ради истины затевался…
– …то есть два синяка и несколько потерянных волосков, по вашему мнению, являются достаточным доказательством совершенного насилия?
– Не совершенного! Но попытки…
– Той самой попытки, о которой нам невнятно твердят. Насильник приходит на встречу. Читает стихи. Дарит цветы. Пьет вино, по утверждению доверенного лица вашей светлости, отравленное. И умирает…
Сегодняшнее заседание закончилось довольно рано, и Меррон подумала, что даже рада этому обстоятельству, хотя остаток дня придется провести взаперти. Но хотя бы тетушка уйдет – леди Мэй пригласила ее на чай. Иначе тетушка принялась бы обсуждать наряды и то, почему приличные девушки попадают в неприятные ситуации и как этого избежать.
Однако планам суждено было измениться: у тетушкиных покоев ждал гость. И Меррон была не слишком-то рада видеть его.
– Доброго дня! Я бесконечно счастлива, что вы наконец о нас вспомнили! – Бетти сделала реверанс, и Меррон последовала ее примеру: не надо ссориться с тетей, пока суд еще не завершен.
– Дела.
Какие у него дела быть могут? Меррон давно усвоила, что делами в замке занимаются исключительно слуги. Или те, кто не способен себе слуг позволить.
Может, Сержант из их числа? Богатым он не выглядит. А сегодня так и вовсе вырядился по-простому: изрядной потертости штаны, кожаная куртка, застегнутая наглухо, высокие сапоги. Не то уезжает, не то вернулся. И главное, что при оружии. На поясе – короткий меч. А с другой стороны – рыбацкий нож с длинным лезвием.
– Вы тоже на суде были? Удивительное развлечение…
Дернулся, точно пощечину залепили. И во взгляде мелькнуло этакое, гадливое. Не по вкусу, значит, развлечения высокого общества. Меррон учтет.
– Я заберу Меррон. К вечеру она вернется. Я прослежу. Идем.
Очередная команда, и тетушка знаками показывает, что лучше бы Меррон подчиниться. Она и подчиняется. Мог бы, кстати, и руку предложить. Меррон бы, конечно, отказалась, но факт остается фактом: ее будущий муж – хам и невежда.
– И для тебя суд – развлечение? – спросил, даже не обернувшись.
– А для кого нет?
– Ну да…
И молчание. Можно подумать, Меррон это все затеяла.
– Куда мы идем?
– На конюшню, – ответил Сержант. И, как выяснилось, не шутил.
Замковые конюшни были огромны и роскошны, пожалуй, более роскошны, чем тетушкины комнаты. В них, во всяком случае, полы не мраморные.
Пахло сеном, свежими опилками, хлебом…
– Это Снежинка. – Сержант открыл дверь денника, и Меррон убедилась, что если и есть на земле лошадиный рай, то он находится здесь. Столько места! Сюда пять лошадей вместить можно, а если таких, как Снежинка, то и семь.
Она была маленькой, изящной и до невозможности очаровательной.
– Снежинка, это моя невеста. Ее зовут Меррон.
Сержант на полном серьезе представлял Меррон своей кобыле. И та, подойдя ближе, окинула Меррон ревнивым взглядом. Потянулась к волосам, коснулась губами и фыркнула.
– Одобряешь?
– А тебе ее одобрение надо?
Похоже, надо.
Интересно, а если он ненормальный, то получится ли у Меррон отказаться от брака? Но Меррон разжала кулак, предлагая Снежинке несъеденные орешки. И та брала их с ладони аккуратно, бережно даже.
– Я таких никогда не видела. – Меррон, осмелев, провела по шее.
– Таких больше нет. Снежинка последняя.
И она немолода.
– Сколько ей?
– Двадцать.
Много для лошади. Но, кажется, говорить об этом не стоит. Сержант смотрел на лошадь с такой нежностью, с которой никто и никогда не смотрел на Меррон.
И вряд ли посмотрит.
Ничего, Меррон обойдется. Она привыкла.
В деннике обнаружилась соломенная гора, на которую Меррон присела. Стыдно признаться, но ей всегда нравились конюшни. Здесь было свободней, чем дома, и, главное, лошадям нет дела до того, как ты выглядишь и насколько соответствуешь ожиданиям. Лошади слушали Меррон, а она слушала лошадей. И ездить верхом научилась рано, по-дикому, если верить тетушке.
Сержант вышел и вернулся со скребками. Куртку снял, пояс с оружием. Он чистил и без того вычищенную до блеска лошадь, что-то приговаривая шепотом, точно пытаясь убедить. А Снежинка и кивала, и трясла головой. Спорила?
Наблюдать за ними было интересно.
И когда Сержант закончил, Меррон огорчилась: пора возвращаться. Тетушка спрашивать станет… И что ей соврать? Правде в жизни не поверит.
– Орехи откуда? Она их любит. – Сержант присел рядом. Теперь от него отчетливо пахло лошадью, но это не было неприятно.
– Угостили… многие приносят с собой.
– Развлекаться?
– Да.
– Там шестнадцатилетняя девочка, которая посмела вступиться за себя.
– И убила.
– Ну, она же не знала, что следует уважать права других людей, – сказал как-то очень зло. А ведь ничего смешного в правах нет!
– Она нарушила закон! И по закону…
Сержант вдруг повернулся и, впившись в плечи Меррон, развернул к себе:
– По закону я могу многое с тобой сделать…
Когда он злой, то даже интересно. А что, если его поцеловать? Меррон попробовала. И укусить за губу. За шею тоже. Кожа сухая и жесткая.
– Женщина, что ты творишь?
Меррон пока не уверена, но идеи у нее есть. В конце концов, она неплохо ездит верхом, и конюшни ей нравятся… вот только платье, похоже, крепко пострадает. И да, без него определенно лучше.
Сорочка тоже лишняя.
Но странное дело, впервые Меррон не испытывает стыда за собственное, такое несовершенно тело…
– Теперь ты на мне точно не женишься. – Она выдыхает это в сжатые губы Сержанта.
По словам тети, мужчины избегают развратных женщин. А этот только рассмеялся:
– Нет, дорогая. Так не пойдет. Ты меня завлекла в укромное место. Обесчестила… развращаешь… А теперь еще и замуж идти отказываешься? Что с моей репутацией станет?
Похоже, тетушкин жизненный опыт следовало признать неполным.
– Выйдешь… куда ты денешься.
Проклятье, а она уже почти согласна…
Тисса не плакала. Не кричала, требуя немедленно все прекратить. Не обвиняла, опять простив за все и сразу. Не оттого ли было невыносимо тяжело смотреть ей в глаза?
Урфин смотрел.
Заставлял себя улыбаться, говорил какие-то глупости, которые придумывал на ходу. И повторял раз за разом, что не надо бояться. Он не позволит ее тронуть. Все получится. А если нет, то… Гавин и Долэг на корабле Аль-Хайрама. Кайя уберет Изольду, а остальных не жаль.
Разве что дока, который не выдержал и все-таки сорвался на крик, пытаясь дозваться. Правда? А кому она нужна. Вот вывернуть чужую жизнь наизнанку, убедиться, что тот, кто рядом, ничуть не лучше тебя и твоего соседа, – это да… док попытается бороться и погибнет. Этого не оценят. Привыкли к чужим жертвам. И еще тот паренек, проводивший вскрытие. Он и вправду умеет разговаривать с мертвецами.
Паж Изольды… другие дети… детей в замке немного, и они не виноваты.
Как и люди, живущие за стенами замка. Чуму стены не удержат.
А Урфина не удержат люди.
И лучше бы у него получилось все так, как он задумал. Ждать уже недолго, но выдержит ли Тисса? И сумеет ли простить потом, когда все закончится?
– Назовите, пожалуйста, ваше имя.
– Амелия. Леди Амелия Андерфолл.
Сегодня на ней строгий наряд, даже чопорный. Достойная юная леди, чья репутация сверкает, как свеженачищенное серебро или, скорее, посеребренная латунь.
– Зачем она здесь? – Тисса не шепчет, но голос ее стал очень тихим.
И разговаривает мало, сама не замечая, как гаснет. Это еще не смерть, но близко. И Урфин сходит с ума от бессилия и еще потому, что действительно с ума сойти нельзя, – безумие означает проигрыш.
Слишком многие следят за каждым его шагом.
Ждут, когда оступится.
– Она пришла мстить.
– Мне?
– Нет, Тэсс, мне.
Ладони сухие, холодные. И на левой уже проступает красное пятно. На шее появилась сыпь, однако Тисса ее словно и не замечает. Но уже завтра сыпь поднимется на щеки, потом коснется лба. Кожа набрякнет и сделается жесткой, шелушащейся.
Если бы был другой выход…
– Расскажите, что вы видели? – Кормак весьма любезен.
Вчера он так искренне выражал сочувствие по поводу неудачного брака. Надеялся, что Урфин сорвется? Ударит? Даст повод себя запереть?
Разочарован ли? Или просто усилит нажим?
– Я… присутствовала на зимнем балу, который был совершенно чудесен! – Восторг леди Андерфолл неуместен, но понятен. И ей прощают восторг.
– И там вы познакомились с мормэром Дохерти и его невестой?
– Да! Я была так рада, что отец представил меня!
– Она говорит неправду. – Тисса сжала пальцы, и Урфин не устоял перед искушением – поцеловал их. Смотрят? Пускай.
– Конечно, она говорит неправду. Но она хорошо управляется с собой. И Кайя не видит, что ложь – это ложь.
– И что было дальше?
Вздох. Поникшие плечи. Дрожащие руки прижаты к груди. Амелии не хочется рассказывать, но она осознает, сколь важно помогать суду.
– Их светлость отвлекли, а леди Тисса не пожелала говорить со мной. Наверное, я ей не понравилась. Она ушла… а мне было так неудобно. И я пошла следом.
– Что вы увидели?
– Мне неловко… – Совершенно неловко, и румянец на щеках – лучшее тому подтверждение. Теперь каждому видно, что Амелия – невиннейшее существо, помимо воли втянутое в чужие интриги.
Сожри ее чума!
– …но я видела, как леди Тисса говорит с другим мужчиной. И он целует ей руки…
– Вы узнали мужчину?
– Да… я видела его на турнире. Гийом де Монфор.
– Вы слышали, о чем они говорили?
– Да, но…
Кормак хмурится: леди должна понимать, что в месте, подобном этому, неуместны тайны.
– Леди Тисса сказала, что сегодня встретиться не выйдет, но вот завтра она придет в условленное место и… и исполнит обещание.
– Какое?
– Я не знаю!
Сколько печали, обиды, возмущения. В это и вправду легко поверить.
– Благодарю вас, леди Амелия. Леди Тисса. – Голос-хлыст. Кормак – хороший оратор и опытная сволочь, которая знает, как и с кем говорить. – Не ответите ли, что же вы пообещали Гийому?
– Ничего. Я ничего не обещала.
– Неужели? – Кормак протянул руку, и секретарь подал ему папку. – Или вы попросту запамятовали? Например, о письмах…
– Я…
– Моя жена воздержится от комментариев.
– А вы? Вы, ваша светлость, – Кормак соизволил поклониться, но сделал это так, что всем стало ясно, насколько издевательским и несправедливым он считает факт наличия титула, – вы читали эти письма?
– Читал.
Тисса замерла под рукой. Неужели думает, что Урфин поверит в эту ерунду? Глупая беззащитная девочка, которую угораздило выйти замуж за бессильного идиота.
– И что вы думаете?
– Думаю, что письма леди Амелии куда как откровенней. Хороший слог. Богатое воображение. И такой, знаете ли, опыт чувствуется… жаль, что она никак с выбором не определится.
– Вы лжете! – А вот ярость вполне искренна. И Кормак морщится: ему не по вкусу люди, которых легко вывести из равновесия.
– А вы так небрежны к поклонникам, что оставляете им столь компрометирующие бумаги. Учитесь у леди Лоу, она письмами не разбрасывается. Предпочитает личные беседы. Но да, письма у меня есть. И при необходимости буду рад их предоставить…
Невесомая ладошка ложится на руку, заставляя замолчать. Спасибо. Еще немного, и Урфин позволит больше, чем должен бы.
– Подделка!
Именно так и скажут: подделка. Урфин желал опорочить светлый образ леди, дерзнувшей сказать правду на суде.
– Неважно. – Кормак жестом прерывает словесный поток, который готов низвергнуться на голову Урфина. – Это отношения к делу не имеет…
А красных плащей в башне стало вдвое больше обычного.
Суд подходит к логическому завершению, и Кормак пытается перекрыть путь к побегу. Их пропускают, но расступаются нарочно медленно и держатся на расстоянии удара. Но все еще не смеют подняться выше третьего пролета.
Там – территория Хендерсона.
Его люди предпочитают скрываться в тени, но достаточно самого факта их присутствия.
– Их стало больше. – Тисса нарушает молчание, лишь оказавшись за запертой дверью. И засов на ней она задвигает сама. – Почему?
– Кормак показывает силу.
Кивок и просьба:
– Помоги мне раздеться. Пожалуйста. Душно очень… там. Оно все… еще надолго?
– День-два – опрос свидетелей. Осталось немного. Слуги там… те, кто тебя видел или Гийома. Потом перерыв. Приговор…
Она истончилась, сделавшись до того хрупкой, что прикасаться страшно.
– Меня не могут оправдать. – Тисса проводит ладонью по шее, неровной, покрасневшей коже, которая уже начала подсыхать. – Что ты задумал?
– Больно?
– Нет. Но… это опасно. Для тебя.
Теперь ее волосы пахнут этим местом – старым, обреченным. И потускнели от горя. Позволяя себя обнимать, Тисса замирает на его руках, и дыхание ее настолько слабо, что Урфин поневоле прислушивается к каждому вдоху.
– Просто поверь, что я тебя не брошу. Что бы ни случилось, я тебя не брошу. – Он целует пальцы, такие тонкие, что странно, как они вообще удержали нож. А если бы не удержали?
– А если тебя убьют?
– Не посмеют… ты потерпи, уже недолго осталось. Пожалуйста. Ради сестры, если не ради меня.
Приносят ужин, и снова приходится следить, чтобы Тисса ела. Она устала, но изо всех сил пытается казаться бодрой. Садится у камина и закрывает глаза.
Ее шкатулка с гребнями здесь, и халат из мягчайшей шерсти, и платья, и круглое зеркало в кованой раме, шкатулки с украшениями и лентами, книги… Урфин не знает, что еще принести, чтобы ей стало легче.
Хотя бы ненадолго.
И сегодняшняя корзинка, оставленная в углу, лишь попытка отвлечь.
– Зачем? – Тисса задает этот вопрос каждый раз и уже знает ответ.
– Просто так. – В гребнях и шпильках нет ничего сложного, и Урфину нравится расчесывать ее волосы, хотя сейчас он ощущает себя предателем. – Я ведь так ничего не подарил тебе на день рождения.
В корзинке – белый кучерявый барашек, игрушка, которую покупают детям. И Тисса улыбается, по-настоящему улыбается. Вот уж действительно – ребенок. И, проведя пальцем по кожаному ошейнику, читает:
– Мальчик.
Ее смех согревает. И Урфин целует светлую макушку.
– Чтобы ты не скучала, когда меня не будет. На следующий год я что-нибудь получше придумаю.
Повисает неловкая пауза. Тисса не уверена, что этот год будет. Но несчастного барашка прижимает к себе так крепко, что становится завидно.
– А… у тебя когда день рождения?
– Не знаю.
Костяной гребень скользит по шелковым прядям. И наверное, надо говорить, но сегодня как-то тяжело придумывать что-то.
– Тогда еще не было такого строгого учета. Детей не отмечали. Разве что количество, когда продавать случалось. Ну или вообще по дюжинам. На хозяйстве дети не нужны, вот их и отдавали задешево.
– Куда?
– На фермы. Там уже доращивали. Ребенок, я этого ничего не помню. Случалось просто говорить с людьми, да и вообще разбираться… в вопросе. Обычно продавали тех, что постарше, но мне повезло уйти года в два… примерно.
– И ты… не знаешь, кто твои родители?
– Это не имеет значения.
Не для Тиссы. Она оборачивается и смотрит с таким ужасом, что Урфин прикусывает язык: думать надо, что говоришь. Девочка не привыкла к тому, что людей выращивают на фермах и родители – не самая нужная в жизни вещь.
– Смирно сиди. Косу плести буду.
– Ты же не умеешь.
– Научусь.
Отворачивается и вправду замирает, но ненадолго.
– Ты… не любишь, когда тебя жалеют.
– Не знаю. Но меня жалеть незачем. Мне не было плохо. Меня никто не бил, не унижал, не морил голодом. Нарочно, во всяком случае. У меня были учителя, которых не каждый себе позволит. И Кайя. Видишь, получилось. Я талантливый?
– Очень.
Краснота добралась до уха.
– Расскажи еще… пожалуйста.
Расскажет. О Ледяном замке и Мюрреях. О возвращении и страхе, который вызывал отец Кайя. Об ошейнике, что стал вдруг значить куда больше, чем Урфину хотелось.
А вот о Фризии и дороге с крестами ей знать незачем.
И о коконе.
Цепи, на которую Эдвард его посадил.
О тренировках Кайя и сломанных костях, крови через горло и ненависти к тому, кто мучит обоих. О том, каким возвращался Кайя и как он забыл, что умеет рисовать… нет, не стоит.
О Магнусовой библиотеке, пожалуй, можно. Пыльные полки и книги, каждая как дверь в другой мир. И о Ласточкином гнезде, которое Тисса скоро сама увидит. Железный камень в короне скал… дорогах… глупостях… Урфину никогда не хотелось рассказывать о себе. Но Тисса готова была слушать.
И заснула она на этот раз спокойно.