Глава 12

С каждым днём над моей головой все сильнее сгущались тучи. День свадьбы приближался неумолимо — эта чёрная дата в календаре. И ничего нельзя было изменить.

Из уважения к памяти отца решили не играть свадьбу сразу после того, как в доме случились похороны. Кроме того, мне позволили остаться дома до самого дня обряда. Но я прекрасно знала, что скрывается за этой мнимой снисходительностью. Старик лишь ждал момента, когда сможет окончательно затянуть на моей шее петлю.

Каждое утро я просыпалась с одной мыслью: должен быть способ. Мучительно перебирала в голове всё, что могла бы предпринять. Убежать? Но куда? Шах следовал за мной, словно тень. Попросить помощи? Но кому я нужна? И кто сможет тягаться с могуществом старика? Вадим уже пытался мне помочь и этим едва себя не загубил. Мать смотрела на меня холодно и даже не пыталась скрывать — моя судьба её полностью устраивала.

Но я все равно все время думала о том, чтобы сбежать— однажды ночью, когда Шах заснёт. Но иногда мне казалось, что он вообще не спит или спит очень чутко — я всегда чувствовала его незримое присутствие. Мне казалось, что стоит мне сделать шаг в сторону — и он снова окажется рядом, схватит меня, остановит.

Свадьба надвигалась, и я знала: если не получится найти выход, то я просто не вынесу всего того, что последует за ней. Но где искать этот выход? И существует ли он вообще?

Днём я ещё как-то пыталась держаться. Днём легче обманывать себя: отвлекаться на мелкие дела, на бесконечные приготовления к свадьбе, на слова матери, на пустые разговоры, на выбор ткани, нарядов, украшений. Я покорно примеряла свадебные платья, позволяла матери ухаживать за моими волосами, и казалось, что всё это можно вынести, если я и вправду превращусь в послушную куклу.

Но ночи... ночи были адом. Когда дом проваливался в темноту, вся горечь моей доли обрушивалась на меня. Каждую ночь я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и плакала, стараясь не всхлипывать слишком громко, чтобы никто не услышал. Я не могла уснуть. Бессонница крепко держала меня за горло.

В те редкие ночи, когда заснуть мне все-таки удавалось, приходили сны. Вернее, кошмары. Отец снова являлся мне. Его родное и любимое лицо было мрачным, искажённым страданием. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было слишком много боли.

— Я бы никогда тебя не оставил... Ты должна это знать... — твердил он.

— Но все говорят... Все говорят, что ты сам...

— Он. Он меня погубил...

Я хотела спросить кто он, кто этот человек, но вокруг него вдруг становилось темнее, будто сама тьма затягивала его, и он исчезал. Я звала его, рвалась к нему, а потом просыпалась с криком в холодном поту.

И в этот раз я тоже очнулась от собственного крика. Грудь сжимала такая боль, что я почти не могла дышать. Я рыдала, захлёбывалась слезами, била руками по подушке, будто так могла прогнать кошмар, что душил меня изнутри.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежал Шах. Я не увидела этого, но почувствовала — как чьи-то сильные руки подхватили меня, прижали к себе. Я узнала его тепло, его силу, его запах. А потом и его голос.

— Аврора... тише... это сон, всего лишь сон, — его голос звучал низко, хрипло, но в нём было странное, непривычное тепло. — Это всего лишь сон, тебе просто нужно проснуться…

Ах, если бы все было так просто! Но в моем случае я, проснувшись, просто переходила в другой кошмар — моя жизнь наяву и была кошмаром.

Я уткнулась лицом в его грудь, теперь уже мокрую от моих слёз. Казалось, что внутри меня прорвало плотину, и все страдания, которые я копила ночами, вдруг выливались разом. Я судорожно хваталась за его футболку, будто боялась, что, если отпущу — снова останусь одна. И просто не переживу этого одиночества.

— Его... убили... — прошептала я, захлёбываясь слезами. — Папу... он сам сказал мне... сам сказал...

Шах замер, крепче сжал меня в объятиях. Его рука неуверенно скользнула по моим волосам. Очевидно, что он не знал, как правильно утешать, но, кажется, очень старался меня утешить.

— Это был сон, — повторил он мягче, — просто сон.

— Нет, не сон, но вы мне не верите, — всхлипнула я. — Никто не верит!

— Я верю тебе, — сказал вдруг Шах неожиданно серьезно. — Я верю в том, что наши близкие могут так пытаться нам что-то сказать или о чем-то предупредить. Поэтому я тебе верю…

Я подняла на него глаза, распухшие, красные от слёз, и увидела в его взгляде то, чего никогда прежде не замечала. Там было сочувствие. Там была теплота. Там была… Нежность?

И почему-то это окончательно меня добило.

Я снова закрыла лицо руками и разрыдалась. А он сидел рядом и крепко обнимал, позволяя выплакать всё, что рвалось наружу.

Когда я рассказала матери о своем сне, она кричала на меня, называла меня сумасшедшей. А этот, в общем-то, холодный и равнодушный мужчина сказал, что верит мне. Попытался утешить…

Постепенно мои рыдания стихали — у меня просто закончились силы, чтобы рыдать. Слёзы всё равно текли, слипались с волосами. Я лежала у него на руках, прижимаясь щекой к его футболке, чувствуя неровное биение чужого сердца.

Он не отталкивал меня. Не пытался стряхнуть. Не пытался уйти. Просто был рядом и готов был быть столько, сколько понадобится. Именно тот, кого я считала своим надзирателем, тюремщиком, врагом, тем, кто запирал мои окна и дышал мне в спину — вдруг становился единственным, кто удерживал меня от окончательного падения в пустоту.

Вдруг мне в голову пришла неожиданная мысль, от которой по коже побежали мурашки. Может быть, именно он сможет помочь мне? Не мать, холодная и жестокая, готовая продать меня ради своей выгоды. Не друзья и подруги, которые даже не понимают, что моя жизнь скоро превратится в ад. А Шах…

Если я решусь на побег, то единственный, кто реально сможет мне помочь — это он. Он знал, как выбраться, как скрыться. Он смог бы меня защитить. Он был той силой, которой мне так не хватало.

Да, он служит тем, кто уничтожает меня, он — орудие в руках мерзавца, и верить ему нельзя. Но с другой стороны… Его ладонь сейчас гладит меня по волосам, руки прижимают к груди, а глаза… Глаза полны сочувствия.

— Как тебя зовут? — еле слышно спросила я.

— Что?

— Как тебя зовут? Имя? — я оторвалась от его груди, подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. — Скажи мне свое имя. Не могли же родители назвать тебя просто «Шах»?

Он молчал так долго, что я уже потеряла всякую надежду на то, что мне удастся услышать ответ.

— Артур, — наконец тихо произнёс он. — Артур Шахов… Уже очень давно никто не спрашивал моего настоящего имени. Только ты…

Я невольно повторила про себя, словно пробуя на вкус: Артур…

— Красиво, — прошептала я, прикрывая глаза. — Подругам понравится…

Он чуть усмехнулся и неожиданно крепче прижал меня к себе. Эти объятия… В них уже не было никакой необходимости. Я уже давно успокоилась, не рыдала, не кричала. Он легко мог бы встать и уйти к себе в комнату, убедившись, что я пришла в себя.

Но он остался. Продолжил гладить меня по волосам.

А я лежала, закрыв глаза, на его груди, и представляла, как могла бы попросить его. Как могла бы сказать: «Артур, помоги мне… я не выдержу». И как бы он молча поднялся, взял меня за руку и вывел из этого дома, вывез далеко, туда, где никто и никогда нас не найдет. Я уже видела эту картину слишком отчётливо, будто это были не просто мои мечты, а реальность, которая действительно могла случиться.

И с этой мыслью, что именно он — мой единственный шанс на спасение, я и уснула, зажатая в его руках, с мокрым от слёз лицом.